               Жнецы

               Наша радость, счастье наше
               Не крикливы, не шумны,
               Но блаженнее и краше,
               Чем младенческие сны.

               В серых избах, в казематах,
               В гробовой измены час,
               Смертным ужасом объятых
               Не отыщется меж нас.

               Мы блаженны, неизменны,
               Веря любим и молчим,
               Тайну Бога и вселенной
               В глубине своей храним.

               Тишиной безвестья живы,
               Во хмелю и под крестом,
               Мы - жнецы вселенской нивы
               Вечеров уборки ждем.

               И хоть смерть косой тлетворной
               Нам грозит из лет седых:
               Он придет нерукотворный,
               Век колосьев золотых.


               Изгнанник

               Я был прекрасен и крылат
               В надмирном ангелов жилище,
               И райских кринов аромат
               Мне был усладою и пищей,
               Блаженной родины лишен,
               И человеком ставший ныне,
               Люблю я сосен перезвон
               В лесной блуждающей пустыне.
               Лишь одного недостает
               Душе в изгнания юдоли:
               Чтоб нив просторы, лоно вод
               Не оглашались стоном боли,
               Чтоб не стремил на брата брат
               Враждою вспыхнувшие взгляды,
               И ширь полей, как вертоград,
               Цвела для мира и отрады,
               И чтоб похитить человек
               Венец Создателя не тщился,
               За что, посрамленный навек,
               Я рая светлого лишился.

               (1911)


               Мученик

               Как вора дерзкого, меня
               У града врат не стерегите,
               И под кувшинами огня
               Соглядатайно не храните.

               Едва уснувший небосклон
               Забрезжит тайной неразгадной,
               Меня князей синедрион
               Осудит казни беспощадной.

               Обезображенная плоть
               Поникнет долу зрелым плодом.
               Но жив мой дух, как жив Господь,
               Как сев пшеничный перед всходом.

               Еще бесчувственна земля,
               Но проплывают тучи мимо.
               И, тонким ладаном куря,
               Проходит пажитью Незримый.

               Его одежды, чуть шурша,
               Неуловимы бренным слухом,
               Как одуванчика душа,
               В лазури тающая пухом.

               (1911)


               На пороге жизни

               Сегодня небо, как невеста,
               Слепит венчальной белизной,
               И от ворот - до казни места
               Протянут свиток золотой.
               На всем пути он чист и гладок,
               Печатью скрепленный слегка,
               Для человеческих нападок
               В нем не нашлося уголка.
               Так отчего глядят тревожно
               Твои глаза на неба гладь?
               Я обещаюсь непреложно
               Тебе и в нем принадлежать.
               Ласкать, как в прошлом, плечи, руки
               И пряди пепельные кос...
               В неотвратимый час разлуки
               Не нужно робости и слез.
               Лелеять нам одно лишь надо:
               По злом минутии конца,
               К уборке зимней винограда
               Прибыть в обители Отца.
               Чтоб не опали ягод грозди,
               Пока отбытья длится час,
               И наших ног, ладоней гвозди
               Могли свидетельствовать нас.

               1910


               Пилигрим

               Я пришел к тебе убогий,
               Из отшельничьих пустынь,
               От родимого порога
               Пилигрима не отринь.
               Слышишь, -  пеною студеной
               Море мечет в берега.
               Приюти от ночи темной,
               Обогрей у очага:
               Мой грозою сорван парус
               И челнок пучиной взят, -
               Отложи на время гарус,
               Подыми от прялки взгляд...
               Расскажи про край родимый,
               Хорошо ль живется в нем,
               Все лежит он недвижимый
               Под туманом и дождем?
               Как и прежде, мглой повиты,
               В брызгах пенистых валов,
               Плачут серые граниты
               У пустынных берегов?
               Если "да" в ответ услышу
               Роковое от тебя -
               Гробовую буду нишу
               Я готовить для себя.
               Если ж "нет"... Рокочет злая
               Непогода без конца.
               Ты молчишь, не подымая
               Бездыханного лица.
               К заповедному приходу
               Жизни пряжу допряла
               И лазурную свободу
               Раньше родины нашла.

               (1911)
                                                    

              * * *

              Где вы, порывы кипучие,
              Чувств безграничный простор,
              Речи проклятия жгучие,
              Гневный насилью укор?

              Где вы, невинные, чистые,
              Смелые духом борцы,
              Родины звезды лучистые,
              Доли народной певцы?

              Родина, кровью облитая,
              Ждет вас, как светлого дня,
              Тьмою кромешной покрытая,
              Ждет - не дождется огня!

              Этот огонь очистительный
              Факел свободы зажжет
              Голос земли убедительный -
              Всевыносящий народ.

              (1905)


              *  *  *

              "Безответным рабом
              Я в могилу сойду,
              Под сосновым крестом
              Свою долю найду".

              Эту песню певал
              Мой страдалец-отец
              И по смерть завещал
              Допевать мне конец.

              Но не стоном отцов
              Моя песнь прозвучит,
              А раскатом громов
              Над землей пролетит.

              Не безгласным рабом,
              Проклиная житье,
              А свободным орлом
              Допою я ее.

              (1905)


              * * *

              Холодное, как смерть, равниной бездыханной
              Болото мертвое раскинулось кругом,
              Пугая робкий взор безбрежностью туманной.
              Зловещее в своем молчанье ледяном.

              Болото курится, как дымное кадило,
              Безгласное, как труп, как камень мостовой.
              Дитя моей любви, не для тебя ль могилу
              Готовит здесь судьба незримою рукой!

              Избушка ветхая на выселке угрюмом
              Тебя, изгнанницу святую, приютит,
              И старый бор печально-строгим шумом
              В глухую ночь невольно усыпит.

              Но чуть рассвет затеплится над бором,
              Прокрякает чирок в надводном тростнике -
              Болото мертвое немеренным простором
              Тебе напомнит вновь о смерти и тоске.

              (1907 )


              КАЗАРМА

              Казарма мрачная с промерзшими стенами,
              С недвижной полутьмой зияющих углов,
              Где зреют злые сны осенними ночами
              Под хриплый перезвон недремлющих часов, -
              Во сне и наяву встает из-за тумана
              Руиной мрачною из пропасти она,
              Как остров дикарей на глади океана,
              Полна зловещих чар и ужасов полна.
              Казарма дикая, подобная острогу,
              Кровавою мечтой мне в душу залегла,
              Ей молодость моя, как некоему богу,
              Вечерней жертвою принесена была.
              И часто в тишине полночи бездыханной
              Мерещится мне въявь военных плацев гладь,
              Глухой раскат шагов и рокот барабанный -
              Губительный сигнал: идти и убивать.
              Но рядом клик другой, могучее сторицей,
              Рассеивая сны, доносится из тьмы:
              "Сто раз убей себя, но не живи убийцей,
              Несчастное дитя казармы и тюрьмы!"

              (1907 )


              * * *

              Горниста смолк рожок... Угрюмые солдаты
              На нары твердые ложатся в тесный ряд,
              Казарма, как сундук, волшебствами заклятый,
              Смолкает, хороня живой, дышащий клад.
              И сны, вампиры-сны, к людскому изголовью
              Стекаются в тиши незримою толпой,
              Румяня бледность щек пылающею кровью,
              Под тиканье часов сменяясь чередой.
              Казарма спит в бреду, но сон ее опасен,
              Как перед бурей тишь зловещая реки, -
              Гремучий динамит для подвига припасен,
              Для мести без конца отточены штыки.
              Чуть только над землей, предтечею рассвета,
              Поднимется с низин редеющий туман -
              Взовьется в небеса сигнальная ракета,
              К восстанью позовет условный барабан.

              (1907)


              * * *

              Мы любим только то, чему названья нет,
              Что, как полунамек, загадочностью мучит:
              Отлеты журавлей, в природе ряд примет
              Того, что прозревать неведомое учит.

              Немолчный жизни звон, как в лабиринте стен,
              В пустыне наших душ бездомным эхом бродит;
              А время, как корабль, под плеск попутных пен,
              Плывет и берегов желанных не находит.

              И обращаем мы глаза свои с тоской
              К Минувшего Земле - не видя стран грядущих...

              .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

              В старинных зеркалах живет красавиц рой,
              Но смерти виден лик в их омутах зовущих.

              (1907)


              НА ЧАСАХ

              На часах у стен тюремных,
              У окованных ворот,
              Скучно в думах неизбежных
              Ночь унылая идет.
              Вдалеке волшебный город,
              Весь сияющий в огнях,
              Здесь же плит гранитных холод
              Да засовы на дверях.
              Острый месяц в тучах тонет,
              Как обломок палаша;
              В каждом камне, мнится, стонет
              Заключенная душа.
              Стонут, бьются души в узах
              В безучастной тишине.
              Все в рабочих синих блузах,
              Земляки по крови мне.
              Закипает в сердце глухо
              Яд пережитых обид...
              Мать родимая старуха,
              Мнится, в сумраке стоит,
              К ранцу жалостно и тупо
              Припадает головой...


              Одиночки, как уступы,
              Громоздятся надо  мной.
              Словно глаз лукаво-грубый,
              За спиной блестит ружье,
              И не знаю я - кому бы
              Горе высказать свое.
              Жизнь безвинно-молодую
              Загубить в расцвете жаль, -
              Неотступно песню злую
              За спиною шепчет сталь.
              Шелестит зловеще дуло:
              "Не корись лихой судьбе.
              На исходе караула
              В сердце выстрели себе
              И умри безумно молод,
              Тяготенье кончи дней..."
              За тюрьмой волшебный город
              Светит тысячью огней.
              И огни, как бриллианты,
              Блесток радужных поток...
              Бьют унылые куранты
              Череды унылой срок.

              (1907)


              ПРОГУЛКА

              Двор, как дно огромной бочки,
              Как замкнутое кольцо;
              За решеткой одиночки
              Чье-то бледное лицо.

              Темной кофточки полоски,
              Как ударов давних след,
              И девической прически
              В полумраке силуэт.

              После памятной прогулки,
              Образ светлый и родной,
              В келье каменной и гулкой
              Буду грезить я тобой.

              Вспомню вечер безмятежный,
              В бликах радужных балкон
              И поющий скрипкой нежной
              За оградой граммофон,

              Светлокрашеную шлюпку,
              Весел мерную молву,
              Рядом девушку-голубку -
              Белый призрак наяву...

              Я все тот же - мощи жаркой
              Не сломил тяжелый свод...
              Выйди, белая русалка,
              К лодке, дремлющей у вод!

              Поплывем мы... Сон нелепый!
              Двор, как ямы мрачной дно,
              За окном глухого склепа
              И зловеще и темно.

              (1907)


              * * *

              Я говорил тебе о Боге,
              Непостижимое вещал
              И об украшенном чертоге
              С тобою вместе тосковал.

              Я тосковал о райских кринах,
              О берегах иной земли,
              Где в светло дремлющих заливах
              Блуждают сонно корабли.

              Плывут преставленные души
              В незатемненный далью путь,
              К Материку желанной суши
              От бурных странствий отдохнуть.

              С тобой впервые разгадали
              Мы очертанья кораблей
              В тумане сумеречной дали,
              За гранью слившихся морей.

              И стали чутки к откровенью
              Незримо веющих сирен,
              Всегда готовы к выступленью
              Из Лабиринта бренных стен.

              Но иногда мы чуем оба
              Ошибки чувства и ума:
              О, неужель за дверью гроба
              Нас ждут неволя и тюрьма?

              Все так же будет вихрь попутный
              Крутить метельные снега,
              Синеть чертою недоступной
              Вдали родные берега?

              Свирелью плачушей сирены
              Томить пугливые сердца
              И океан лохмотья пены
              Швырять на камни без конца?

              (1908)


              * * *

              Любви начало было летом,
              Конец - осенним сентябрем.
              Ты подошла ко мне с приветом
              В наряде девичьи простом.

              Вручила красное яичко
              Как символ крови и любви:
              Не торопись на север, птичка,
              Весну на юге обожди!

              Синеют дымно перелески,
              Настороженны и немы,
              За узорочьем занавески
              Не видно тающей зимы.

              Но сердце чует: есть туманы,
              Движенье смутное лесов,
              Неотвратимые обманы
              Лилово-сизых вечеров.

              О, не лети в туманы пташкой!
              Года уйдут в седую мглу -
              Ты будешь нищею монашкой
              Стоять на паперти в углу.

              И, может быть, пройду я мимо,
              Такой же нищий и худой...
              О, дай мне крылья херувима
              Лететь незримо за тобой!

              Не обойти тебя приветом
              И не раскаяться потом...
              Любви начало было летом.
              Конец - осенним сентябрем.

              (1908)


              * * *

              Ты все келейнее и строже,
              Непостижимее на взгляд...
              О, кто же, милостивый Боже,
              В твоей печали виноват?

              И косы пепельные глаже,
              Чем раньше, стягиваешь ты,
              Глухая мать сидит за пряжей -
              На поминальные холсты.

              Она нездешнее постигла,
              Как ты, молитвенно строга...
              Блуждают солнечные иглы
              По колесу от очага.

              Зимы предчувствием объяты,
              Рыдают сосны на бору;
              Опять глухие казематы
              Тебе приснятся ввечеру.

              Лишь станут сумерки синее,
              Туман окутает реку, -
              Отец, с веревкою на шее,
              Придет и сядет к камельку.

              Жених с простреленною грудью,
              Сестра, погибшая в бою, -
              Все по вечернему безлюдью
              Сойдутся в хижину твою.

              А Смерть останется за дверью,
              Как ночь, загадочно темна.
              И до рассвета суеверью
              Ты будешь слепо предана.

              И не поверишь яви зрячей,
              Когда торжественно в ночи
              Тебе - за боль, за подвиг плача -
              Вручатся вечности ключи.

              (1908, 1911)


              * * *

              Я надену черную рубаху
              И вослед за мутным фонарем
              По камням двора пройду на плаху
              С молчаливо-ласковым лицом.

              Вспомню маму, крашеную прялку,
              Синий вечер, дрему паутин,
              За окном ночующую галку,
              На окне любимый бальзамин,

              Луговин поёмные просторы,
              Тишину обкошенной межи,
              Облаков жемчужные узоры
              И девичью песенку во ржи:

              Узкая полосынька
              Клинышком сошлась -
              Не вовремя косынька
              На две расплелась!

              Развилась по спинушке,
              Как льняная плеть, -
              Не тебе, детинушке,
              Девушкой владеть!

              Деревца вилавого
              С маху не срубить -
              Парня разудалого
              Силой не любить!

              Белая березонька
              Клонится к дождю...
              Не кукуй, загозынька,
              Про судьбу мою! ..

              Но прервут куранты крепостные
              Песню-думу боем роковым...
              Бред души! То заводи речные
              С тростником поют береговым.

              Сердца сон, кромешный, как могила!
              Опустил свой парус рыбарь-день.
              И слезятся жалостно и хило
              Огоньки прибрежных деревень.

              (1908)


              * * *

              Я был в духе в день воскресный,
              Осененный высотой,
              Просветленно-бестелесный
              И младенчески простой.

              Видел ратей колесницы,
              Судный жертвенник и крест,
              Указующей десницы
              Путеводно-млечный перст.

              Источая кровь и пламень,
              Шестикрыл и многолик,
              С начертаньем белый камень
              Мне вручил Архистратиг.

              И сказал: "Венчайся белым
              Твердокаменным венцом,
              Будь убог и темен телом,
              Светел духом и лицом.


              И другому талисману
              Не вверяйся никогда -
              Я пасти не перестану
              С высоты свои стада.

              На крылах кроваво-дымных
              Облечу подлунный храм
              И из пепла тел невинных
              Жизнь лазурную создам".

              Верен ангела глаголу,
              Вдохновившему меня,
              Я сошел к земному долу,
              Полон звуков и огня.

              (1908)


              * * *

              Горние звезды как росы.
              Кто там в небесном лугу
              Точит лазурные косы,
              Гнет за дугою дугу?

              Месяц, как лилия, нежен,
              Тонок, как профиль лица.
              Мир неоглядно безбрежен.
              Высь глубока без конца.

              Слава нетленному чуду,
              Перлам, украсившим свод,
              Скоро к голодному люду
              Пламенный вестник придет.

              К зрячим нещадно суровый,
              Милостив к падшим в ночи,
              Горе кующим оковы,
              Взявшим от царства ключи.

              Будьте ж душой непреклонны
              Вы, кому свет не погас,
              Ткут золотые хитоны
              Звездные руки для вас.

              (1908)


              * * *

              Помню я обедню раннюю,
              Вереницы клобуков,
              Над толпою покаянною
              Тяжкий гул колоколов.

              Опьяненный перезвонами,
              Гулом каменно-глухим,
              Дал обет я пред иконами
              Стать блаженным и святым.

              И в ответ мольбе медлительной,
              Покрывая медный вой,
              Голос ясно-повелительный
              Мне ответил: "Ты не Мой".

              С той поры я перепутьями
              Невидимкою блуждал,
              Под валежником и прутьями
              Вместе с ветром ночевал.

              Истекли грехопадения,
              И посланец горних сил
              Безглагольного хваления
              Путь заблудшему открыл.

              Знаки замысла предвечного -
              Зодиака и Креста,
              И на плате солнца млечного
              Лик прощающий Христа.


              ПОЭТ

              Наружный я и зол и грешен,
              Неосязаемый - пречист,
              Мной мрак полуночи кромешен,
              И от меня закат лучист.

              Я смехом солнечным младенца
              Пустыню жизни оживлю
              И жажду душ из чаши сердца
              Вином певучим утолю.

              Так на рассвете вдохновенья
              В слепом безумье грезил я,
              И вот предтечею забвенья
              Шипит могильная змея.

              Рыдает колокол усопший
              Над прахом выветренных плит,
              И на кресте венок поблекший
              Улыбкой солнце золотит.


              ОБИДИН ПЛАЧ

              В красовитый летний праздничек,
              На раскат-широкой улице,
              Будет гульное гуляньице -
              Пир - мирское столованьице.
              Как у девушек-согревушек
              Будут поднизи плетеные,
              Сарафаны золоченые,
              У дородных добрых молодцев,
              Мигачей и залихватчиков,
              Перелетных зорких кречетов,
              Будут шапки с кистью до уха,
              Опояски соловецкие,
              Из семи шелков плетеные.
              Только я, млада, на гульбище
              Выйду в старо-старом рубище,
              Нищим лыком опоясана...
              Сгомонятся красны девушки,
              Белолицые согревушки, -
              Как от торопа повального
              Отшатятся на сторонушку.
              Парни ражие, удалые
              За куветы встанут талые,
              Притулятся на завалины
              Старики, ребята малые -
              Диво-дивное увидючи,
              Промежду себя толкуючи:
              "Чья здесь ведьма захудалая
              Ходит, в землю носом клюючи?
              Уж не горе ли голодное,
              Лихо злое, подколодное,
              Забежало частой рощею,
              Корбой темною, дремучею,
              Через лягу - грязь топучую,
              Во селенье домовитое,
              На гулянье круговитое?
              У нас время недогуляно,
              Зелено вино недопито,
              Девицы недоцелованы,
              Молодцы недолюбованы,
              Сладки пряники не съедены,
              Серебрушки недоменяны..."

              Тут я голосом, как молотом,
              Выбью звоны колокольные:
              "Не дарите меня золотом,
              Только слухайте, крещеные:
              Мне не спалось ночкой синею
              Перед Спасовой заутреней.
              Вышла к озеру по инею,
              По росе медвяной, утренней.
              Стала озеро выспрашивать,
              Оно стало мне рассказывать
              Тайну тихую поддонную
              Про святую Русь крещеную.
              От озерной прибауточки,
              Водяной потайной басенки,
              Понабережье насупилось,
              Пеной-саваном окуталось.
              Тучка сизая проплакала -
              Зернью горькою прокапала,
              Рыба в заводях повытухла,
              На лугах трава повызябла...

              Я поведаю на гульбище
              Праздничанам-залихватчикам,
              Что мне виделось в озерышке,
              Во глуби на самом донышке.
              Из конца в конец я видела
              Поле грозное, убойное,
              Костяками унавожено.
              Как на полюшке кровавоём
              Головами мосты мощены,
              Из телес реки пропущены,
              Близ сердечушка с ружья паля,
              О бока пуля пролятыва,
              Над глазами искры сыплются...
              Оттого в заветный праздничек
              На широкое гуляньице
              Выйду я, млада, непутною,
              Встану вотдаль немогутною,
              Как кручинная кручинушка,
              Та пугливая осинушка,
              Что шумит-поет по осени
              Песню жалкую свирельную,
              Ронит листья - слезы желтые
              На могилу безымянную".

              (1908, 1919)


              * * *

              Не оплакано былое,
              За любовь не прощено.
              Береги, дитя, земное,
              Если неба не дано.

              Об оставленном не плачь ты, 
              Впереди чудес земля,
              Устоят под бурей мачты,
              Грудь родного корабля.

              Кормчий молод и напевен,
              Что ему бурун, скала?
              Изо всех морских царевен
              Только ты ему мила -

              За глаза из изумруда,
              За кораллы на губах...
              Как душа его о чуде,
              Плачет море в берегах.

              Свой корабль за мглу седую
              Не устанет он стремить,
              Чтобы сказку ветровую
              Наяву осуществить.

              (1909)


              СЛОБОДСКАЯ

              Как во нашей ли деревне -
              В развеселой слободе,
              Был детина, как малина,
              Тонкоплеч и чернобров;

              Он головушкой покорен,
              Сердцем-полымем ретив,
              Дозволенья ожениться
              У родителя просил.

              На кручинное моленье
              Не ответствовал отец, -
              Тем на утреннем пролете
              Сиза голубя сгубил:

              У студеного поморья,
              На пустынном берегу,
              Сын под елью в темной келье
              Поселился навсегда.

              Иногда из кельи строгой
              На уклон выходит он
              Поглядеть, как стелет море
              По набережью туман,

              Как плывут над морем тучи,
              Волны буйные шумят,
              О любови, о кручине,
              О разлуке говорят.

              (1909)


              * * *

              Не говори, - без слов понятна
              Твоя предзимняя тоска,
              Она, как море, необъятна,
              Как мрак осенний, глубока.

              Не потому ли сердцу мнится
              Зимы венчально-белый сон,
              Что смерть костлявая стучится
              У нашей хижины окон?

              Что луч зари ущербно-острый
              Померк на хвойной бахроме...
              Не проведут ли наши сестры,
              Как зиму, молодость в тюрьме?

              От их девического круга,
              Весну пророчащих судьбин
              Тебе осталася лачуга,
              А мне - медвежий карабин.

              Но, о былом не сожалея,
              Мы предвесенни, как снега...
              О чем же, сумеречно тлея,
              Вздыхает пламя очага?

              Или пока снегов откосы
              Зарозовеют вешним днем -
              Твои отливчатые косы
              Затмятся зимним серебром?

              (1910)


              ГОЛОС ИЗ НАРОДА

              Вы - отгул глухой, гремучей,
              Обессилевшей волны,
              Мы - предутренние тучи,
              Зори росные весны.

              Ваши помыслы - ненастье,
              Дрожь и тени вечеров,
              Наши - мерное согласье
              Тяжких времени шагов.

              Прозревается лишь в книге
              Вами мудрости конец, -
              В каждом облике и миге
              Наш взыскующий Отец.

              Ласка Матери-природы
              Вас забвеньем не дарит, -
              Чародейны наши воды
              И огонь многоочит.

              За слиянье нет поруки,
              Перевал скалист и крут,
              Но бесплодно ваши стуки
              В лабиринте не замрут.

              Мы, как рек подземных струи,
              К вам незримо притечем
              И в безбрежном поцелуе
              Души братские сольем.

              1910


              * * *

              Костра степного взвивы,
              Мерцанье высоты,
              Бурьяны, даль и нивы -
              Россия - это ты!

              На мне бойца кольчуга,
              И, подвигом горя,
              В туман ночного луга
              Несу светильник я.

              Вас, люди, звери, гады,
              Коснется ль вещий крик:
              Огонь моей лампады -
              Бессмертия родник!

              Все глухо. Точит злаки
              Степная саранча...
              Передо мной во мраке
              Колеблется свеча,

              Роняет сны-картинки
              На скатертчатый стол -
              Минувшего поминки,
              Грядущего символ.

              1910


              ***

              Верить ли песням твоим -
              Птицам морского рассвета, -
              Будто туманом глухим
              Водная зыбь не одета?

              Вышли из хижины мы,
              Смотрим в морозные дали:
              Духи метели и тьмы
              Взморье снегами сковали.

              Тщетно тоскующий взгляд
              Скал испытует граниты, -
              В них лишь родимый фрегат
              Грудью зияет разбитой.

              Долго ль обветренный флаг
              Будет трепаться так жалко? ..
              Есть у нас зимний очаг,
              Матери мерная прялка.

              В снежности синих ночей
              Будем под прялки жужжанье
              Слушать пролет журавлей,
              Моря глухое дыханье.

              Радость незримо придет,
              И над вечерними нами
              Тонкой рукою зажжет
              Зорь незакатное пламя.


              ***

              Я болен сладостным недугом -
              Осенней, рдяною тоской.
              Нерасторжимым полукругом
              Сомкнулось небо надо мной.

              Она везде, неуловима,
              Трепещет, дышит и живет:
              В рыбачьей песне, в свитках дыма,
              В жужжанье ос и блеске вод.

              В шуршанье трав - ее походка,
              В нагорном эхо - всплески рук,
              И казематная решетка -
              Лишь символ смерти и разлук.

              Ее ли косы смоляные,
              Как ветер смех, мгновенный взгляд...
              О, кто Ты: Женщина? Россия?
              В годину черную собрат!


              Поведай тайное сомненье
              Какою казнью искупить,
              Чтоб на единое мгновенье
              Твой лик прекрасный уловить?

              1910


              * * *

              "Не жди зари, она погасла,
              Как в мавзолейной тишине
              Лампада чадная без масла..." -
              Могильный демон шепчет мне.

              Душа смежает робко крылья,
              Недоуменно смущена,
              Пред духом мрака и насилья
              Мятется трепетно она.

              И демон сумрака кровавый
              Трубит победу в смертный рог.
              Смутился кубок брачной славы,
              И пуст украшенный чертог.

              Рассвета луч не обагрянит
              Вино в бокалах круговых,
              Пока из мертвых не восстанет
              Гробнице преданный Жених.

              Пока же камень не отвален,
              И стража тело стережет,
              Душа безмолвие развалин
              Чертога брачного поет.

              1910


              * * *

              Есть то, чего не видел глаз,
              Не уловляло вечно ухо:
              Цветы лучистей, чем алмаз,
              И дали призрачнее пуха.

              Недостижимо смерти дно,
              И реки жизни быстротечны, -
              Но есть волшебное вино
              Продлить чарующее вечно.

              Его испив, немеркнущ я,
              В полете времени безлетен,
              Как моря вал - из бытия
              Умчусь певуч и многоцветен.

              И всем, кого томит тоска,
              Любовь и бренные обеты,
              Зажгу с высот Материка
              Путеводительные светы.

              1910


              ОТВЕРЖЕННОЙ

              Если б ведать судьбину твою,
              Не кручинить бы сердца разлукой
              И любовь не считать бы свою
              За тебя нерушимой порукой.

              Не гадалося ставшее мне,
              Что, по чувству сестра и подруга,
              По своей отдалилась вине
              Ты от братьев сурового круга.

              Оттого, как под ветром ковыль,
              И разлучная песня уныла,
              Что тебе побирушки костыль
              За измену судьба подарила.

              И неведомо: я ли не прав
              Или сердце к тому безучастно,
              Что, отверженной облик приняв,
              Ты, как прежде, нетленно прекрасна?

              1910


              * * *

              В златотканые дни сентября
              Мнится папертью бора опушка.
              Сосны молятся, ладан куря,
              Над твоей опустелой избушкой.

              Ветер-сторож следы старины
              Заметает листвой шелестящей.
              Распахни узорочье сосны,
              Промелькни за березовой чащей!

              Я узнаю косынки кайму,
              Голосок с легковейной походкой ..
              Сосны шепчут про мрак и тюрьму,
              Про мерцание звезд за решеткой,

              Про бубенчик в жестоком пути,
              Про седые бурятские дали...
              Мир вам, сосны, вы думы мои,
              Как родимая мать, разгадали!

              В поминальные дни сентября
              Вы сыновнюю тайну узнайте
              И о той, что погибла любя,
              Небесам и земле передайте.

              (1911)


              ОЖИДАНИЕ

              Кто-то стучится в окно:
              Буря ли, сучья ль ракит?
              В звуках, текущих ровно,  
              Топот поспешных копыт.

              Хижина наша мала,
              Некуда гостю пройти;
              Ночи зловещая мгла
              Зверем лежит на пути.

              Кто он? Седой пилигрим ?
              Смерти костлявая тень?
              Или с мечом серафим,
              Пламеннокрылый, как день?

              Никнут ракиты, шурша,
              Топот как буря растет...
              Встань, пробудися, душа, 
              Светлый ездок у ворот!

              (1911)


              ПАХАРЬ

              Вы на себя плетете петли
              И навостряете мечи.
              Ищу вотще: меж вами нет ли
              Рассвета алчущих в ночи?

              На мне убогая сермяга,
              Худая обувь на ногах,
              Но сколько радости и блага
              Сквозит в поруганных чертах.

              В мой хлеб мешаете вы пепел,
              Отраву горькую в вино,
              Но я, как небо, мудро-светел
              И неразгадан, как оно.

              Вы обошли моря и сушу,
              К созвездьям взвили корабли,
              И лишь меня - мирскую душу,
              Как жалкий сор, пренебрегли.

              Работник родины свободной
              На ниве жизни и труда,
              Могу ль я вас, как терн негодный,
              Не вырвать с корнем навсегда?

              (1911, 1918)


              * * *

              Есть на свете край обширный,
              Где растут сосна да ель,
              Неисследный и пустынный, -
              Русской скорби колыбель.

              В этом крае тьмы и горя
              Есть забытая тюрьма,
              Как скала на глади моря,
              Неподвижна и нема.

              За оградою высокой
              Из гранитных серых плит
              Пташкой пленной, одинокой
              В башне девушка сидит.

              Злой кручиною объята,
              Все томится, воли ждет,
              От рассвета до заката,
              День за днем, за годом год.

              Но крепки дверей запоры,
              Недоступно-страшен свод,
              Сказки дикого простора
              В каземат не донесет.

              Только ветер перепевный
              Шепчет ей издалека:
              "Не томись, моя царевна,
              Радость светлая близка.

              За чертой зари туманной,
              В ослепительной броне,
              Мчится витязь долгожданный
              На вспененном скакуне".

              (1911)


              * * *

              За лебединой белой долей
              И по-лебяжьему светла,
              От васильковых меж и поля
              Ты в город каменный пришла.

              Гуляешь ночью до рассвета,
              А днем усталая сидишь
              И перья смятого берета
              Иглой неловкою чинишь.

              Такая хрупко-испитая
              Рассветным кажешься ты днем,
              Непостижимая, святая, -
              Небес отмечена перстом.

              Наедине, при встрече краткой,
              Давая совести отчет,
              Тебя вплетаю я украдкой
              В видений пестрый хоровод.

              Панель... Толпа... И вот картина,
              Необычайная чета:
              В слезах лобзает Магдалина
              Стопы пречистые Христа.

              Как ты, раскаяньем объята,
              Янтарь рассыпала волос, -
              И взором любящего брата
              Глядит на грешницу Христос.

              (1911)


              БЕГСТВО

              Я бежал в простор лугов
              Из-под мертвенного свода,
              Где зловещий ход часов -
              Круг замкнутый без исхода,

              Где кадильный аромат
              Страстью кровь воспламеняет
              И бездонной пастью ад
              Души грешников глотает.

              Испуская смрад и дым,
              Всадник-Смерть гнался за мною,
              Вдруг провеяло над ним
              Вихрем с серой проливною, 

              С высоты дохнул огонь,
              Меч, исторгнутый из ножен, 
              И отпрянул Смерти конь,
              Перед господом ничтожен.

              Как росу с попутных трав,
              Плоть томленья отряхнула,
              И душа, возликовав,
              В бесконечность заглянула

              С той поры не наугад
              Я иду путем спасенья,
              И вослед мне: "Свят, свят, свят", -
              Шепчут камни и растенья.

              (1911)


              * * *

              На песню, на сказку рассудок молчит,
              Но сердце так странно правдиво, -
              И плачет оно, непонятно грустит,
              О чем? - знают ветер да ивы.

              О том ли, что юность бесследно прошла,
              Что поле заплаканно-нище?
              Вон серые избы родного села,
              Луга, перелески, кладбище.

              Вглядись в листопадную странничью даль,
              В болот и оврагов пологость,
              И сердцу-дитяти утешной едва ль
              Почуется правды суровость.

              Потянет к загадке, к свирельной мечте,
              Вздохнуть, улыбнуться украдкой
              Задумчиво-нежной небес высоте
              И ивам, лепечущим сладко.

              Примнится чертогом - покров шалаша,
              Колдуньей лесной - незабудка,
              И горько в себе посмеется душа
              Над правдой слепого рассудка.

              (1911)


              * * *

              Весна отсияла... Как сладостно больно,
              Душой отрезвяся, любовь схоронить.
              Ковыльное поле дремуче-раздольно,
              И рдяна заката огнистая нить.

              И серые избы с часовней убогой,
              Понурые ели, бурьяны и льны
              Суровым безвестьем, печалию строгой -
              "Навеки", "Прощаю" - как сердце, полны.

              О матерь-отчизна, какими тропами
              Бездольному сыну укажешь пойти:
              Разбойную ль удаль померить с врагами
              Иль робкой былинкой кивать при пути?

              Былинка поблекнет, и удаль обманет,
              Умчится, как буря, надежды губя, -
              Пусть ветром нагорным душа моя станет
              Пророческой сказкой баюкать тебя.

              Баюкать безмолвье и бури лелеять,
              В степи непогожей шуметь ковылем,
              На спящие села прохладою веять
              И в окна стучаться дозорным крылом.

              (1911)


              БРАТСКАЯ ПЕСНЯ

              Поручил ключи от ада
              Нам Вселюбящий стеречь,
              Наша крепость и ограда -
              Заревой, палящий меч.

              Град наш тернием украшен,
              Без кумирен и палат,
              На твердынях светлых башен
              Братья-воины стоят.

              Их откинуты забрала,
              Адамант - стожарный щит,
              И ни ад, ни смерти жало
              Духоборцев не страшит.

              Кто придет в нетленный город,
              Для вражды неуязвим,
              Всяк собрат нам, стар и молод,
              Земледел и пилигрим.

              Ада пламенные своды
              Разомкнуть дано лишь нам,
              Человеческие роды
              Повести к живым рекам.

              Наши битвенные гимны
              Буреветрами звучат...
              Звякнул ключ гостеприимный
              У предвечных светлых врат.

              1911, 1912


              * * *

              О, ризы вечера, багряно-золотые,
              Как ярое вино, пьяните вы меня!
              Отраднее душе развалины седые
              Туманов - вестников рассветного огня.

              Горите же мрачней, закатные завесы!
              Идет Посланец Сил, чтоб сумрак одолеть;
              Пусть в безднах темноты ликуют ночи бесы,
              Отгулом вторит им орудий злая медь.

              Звончее топоры поют перед рассветом,
              От эшафота тень черней - перед зарей...
              Одежды вечера пьянят багряным цветом,
              А саваны утра покоят белизной.

              (1912)


              ЛЕС

              Как сладостный орган, десницею небесной
              Ты вызван из земли, чтоб бури утишать,
              Живым дарить покой, жильцам могилы тесной
              Несбыточные сны дыханьем навевать.

              Твоих зеленых волн прибой тысячеустный
              Под сводами души рождает смутный звон,
              Как будто моряку, тоскующий и грустный,
              С родимых берегов доносится поклон.

              Как будто в зыбях хвой рыдают серафимы,
              И тяжки вздохи их и гул скорбящих крыл
              О том, что Саваоф броней неуязвимой
              От хищности людской тебя не оградил.

              (1912)


              * * *

              Дремны плески вечернего звона,
              Мглистей дали, туманнее бор.
              От закатной черты небосклона
              Ты не сводишь молитвенный взор.

              О туманах, о северном лете,
              О пустыне моленья твои,
              Обо всех, кто томится на свете
              И кто ищет ко Свету пути.

              Отлетят лебединые зори,
              Мрак и вьюги на землю сойдут,
              И на тлеюще-дымном просторе
              Безотзывно молитвы замрут.

              (1912)


              * * *

              Темным зовам не верит душа,
              Не летит встречу призракам ночи.
              Ты, как осень, ясна, хороша,
              Только строже и в ласках короче.

              Потянулися с криком в отлет
              Журавли над потусклой равниной.
              Как с природой, тебя эшафот
              Не разлучит с родимой кручиной.

              Не однажды под осени плач
              О тебе - невозвратно далекой
              За разгульным стаканом палач
              Головою поникнет жестокой.

              (1912)


              * * *

              Он придет! Он придет! И содрогнутся горы
              Звездоперстой стопы огневого царя,
              Как под ветром осока, преклонятся боры,
              Степь расстелет ковры, ароматы куря.

              Он воссядет под елью, как море гремучей,
              На слепящий престол, в нестерпимых лучах,
              Притекут к нему звери пучиной рыкучей
              И сойдутся народы с тоскою в очах.

              Он затопчет, как сор, вероломства законы,
              Духом уст поразит исполинов-бойцов,
              Даст державу простым, и презренным короны,
              Чтобы царством владели во веки веков.

              Мы с тобою, сестра, боязливы и нищи,
              Будем в море людском сиротами стоять;
              Ты печальна, как ивы родного кладбища,
              И на мне не изглажена смерти печать.

              Содрогаясь, мы внемлем Судьи приговору:
              "Истребися, воскресни, восстань и живи!"
              Кто-то шепчет тебе: "К бурь и молний собору
              Вы причислены оба - за подвиг любви".

              И пойму я, что минуло царство могилы,
              Что за гробом припал я к живому ключу...
              Воспаришь ты к созвездьям орлом буйнокрылым,
              Молоньей просияв, я вослед полечу.

              (1912)


              * * *

              Вы обещали нам сады
              В краю улыбчиво-далеком,
              Где снедь - волшебные плоды,
              Живым питающие соком.

              Вещали вы: "Далеких зла,
              Мы вас от горестей укроем,
              И прокаженные тела
              В ручьях целительных омоем".

              На зов пошли: Чума, Увечье,
              Убийство, Голод и Разврат,
              С лица - вампиры, по наречью -
              В глухом ущелье водопад.

              За ними следом Страх тлетворный
              С дырявой Бедностью пошли, -
              И облетел ваш сад узорный,
              Ручьи отравой потекли.

              За пришлецами напоследок
              Идем неведомые Мы, -
              Наш аромат смолист и едок,
              Мы освежительней зимы.

              Вскормили нас ущелий недра,
              Вспоил дождями небосклон,
              Мы - валуны, седые кедры,
              Лесных ключей и сосен звон.

              (1912)


              * * *

              Прохожу ночной деревней,
              В темных избах нет огня,
              Явью сказочною, древней
              Потянуло на меня.

              В настоящем разуверясь,
              Стародавних полон сил,
              Распахнул я лихо ферязь,
              Шапку-соболь заломил.

              Свистнул, хлопнул у дороги
              В удалецкую ладонь,
              И, как вихорь, звонконогий
              Подо мною взвился конь.

              Прискакал. Дубровным зверем
              Конь храпит, копытом бьет, -
              Предо мной узорный терем,
              Нет дозора у ворот.

              Привязал гнедого к тыну;
              Будет лихо али прок,
              Пояс шелковый закину
              На точеный шеломок.

              Скрипнет крашеная ставня...
              "Что, разлапушка, - не спишь?
              Неспроста повесу-парня
              Знают Кама и Иртыш!

              Наши хаживали струги
              До Хвалынщины подчас, -
              Не иссякнут у подруги
              Бирюза и канифас..."

              Прояснилися избенки,
              Речка в утреннем дыму,
              Гусли-морок, всхлипнув звонко,
              Искрой  канули во тьму,

              Но в душе, как хмель, струится
              Вещих звуков серебро -
              Отлетевшей жаро-птицы
              Самоцветное перо.

              (1912)


              * * *

              Я молился бы лику заката,
              Темной роще, туману, ручьям,
              Да тяжелая дверь каземата
              Не пускает к родимым полям -

              Наглядеться на бора опушку,
              Листопадом, смолой подышать,
              Постучаться в лесную из6ушку,
              Где  за пряжею старится мать...

              Не она ли за пряслом решетки
              Ветровою свирелью поет...
              Вечер нижет янтарные четки,
              Красит золотом треснувший свод.

              (1912)


              * * *

              По тропе-дороженьке
              Могота ль брести? ..
              Ой вы, руки-ноженьки,
              Страдные пути!

              В старину по кладочкам
              Тачку я катал,
              На привале давеча
              Вспомнил - зарыдал.

              На заводском промысле
              Жизнь не дорога...
              Ой вы, думы-розмысли,
              Тучи да снега!

              (1912)


              * * *

              В просинь вод загляделися ивы,
              Словно в зеркальце девка-краса.
              Убегают дороги извивы,
              Перелесков, лесов пояса.

              На деревне грачиные граи,
              Бродит сонь, волокнится дымок;
              У плотины, где мшистые сваи,
              Нижет скатную зернь солнопёк -

              Водянице стожарную кику:
              Самоцвет, зарянец, камень-зель.
              Стародавнему верен навыку,
              Прихожу на поречную мель.

              Кличу девушку с русой косою,
              С зыбким голосом, с вишеньем щёк.
              Ивы шепчут: "Сегодня с красою
              Поменялся кольцом солнопёк,

              Подарил ее зарною кикой,
              Заголубил в речном терему..."
              С рощи тянет смолой, земляникой,
              Даль и воды в лазурном дыму.

              (1912)


              СВАДЕБНАЯ

              Ты, судинушка - чужая сторона,
              Что свекровьими попреками красна,

              Стань-ка городом, дорогой столбовой,
              Краснарядною торговой слободой!

              Было б друженьке где волю волевать,
              В сарафане-разгуляне щеголять,

              Краснорядцев с ума-разума сводить,
              Развеселой слобожанкою прослыть,

              Перемочь невыносимую тоску -
              Подариться нелюбиму муженьку!

              Муж повышпилит булавочки с косы,
              Не помилует девической красы,

              Сгонит с облика белила и сурьму,
              Не обрядит в расписную бахрому.

              Станет друженька преклонливей травы,
              Не услышит человеческой молвы,

              Только благовест учует поутру,
              Перехожую волынку ввечеру.

              (1912)


              ПОСАДСКАЯ

              Не шуми, трава шелкова,
              Бел призорник, зарецвет,
              Вышиваю для милова
              Левантиновый кисет.

              Я по алу левантину
              Расписной разброшу стёг,
              Вышью Гору Соколину,
              Белокаменный острог.

              Неба ясные упеки
              Наведу на уголки,
              Бирюзой занижу реки,
              С Беломорьем - Соловки,

              Оторочку на кисете
              Литерами обовью:
              "Люди" с титлою, "Мыслете",
              Объявилося: "Люблю".

              Ах, недаром на посаде
              Грамотеей я слыву...
              Зелен ветер в палисаде
              Всколыхнул призор-траву.

              Не клонись, вещунья-травка,
              Без тебя вдомек уму:
              Я - посадская чернавка,
              Мил жирует в терему.

              У милого - кунья шуба,
              Гоголиной масти конь,
              У меня - сахарны губы,
              Косы чалые в ладонь.

              Не окупит мил любови
              Четвертиной серебра...
              Заревейте на обнове,
              Расписные литера!

              Дорог камень бирюзовый,
              В стёг мудреный заплетись,
              Ты, муравонька шелкова,
              Самобранкой расстелись.

              Не завихрился бы в поле
              Подкопытный прах столбом,
              Как проскачет конь гоголий
              С зарнооким седоком.

              (1912)


              * * *

              Недозрелую калинушку
              Не ломают и не рвут, -
              Недорощена детинушку
              Во солдаты не берут.

              Придорожну скатну ягоду
              Топчут конник, пешеход, -
              По двадцатой красной осени
              Парня гонят во поход.

              Раскудрявьтесь, кудри-вихори,
              Брови - черные стрижи,
              Ты, размыкушка-гармоника,
              Про судину расскажи:

              Во незнаемой сторонушке
              Красовита ли гульба?
              По страде свежит ли прохолодь,
              В стужу греет ли изба?

              Есть ли улица расхожая,
              Девка-зорька, маков цвет,
              Али ночка непогожая
              Ко сударке застит след?

              Ах, размыкушке-гармонике
              Поиграть не долог срок!..
              Придорожную калинушку
              Топчут пеший и ездок.

              (1912)


              * * *

              Без посохов, без злата
              Мы двинулися в путь;
              Пустыня мглой объята, -
              Нам негде отдохнуть.

              Здесь воины погибли:
              Лежат булат, щиты...
              Пред нами вечных библий
              Развернуты листы.

              В божественные строки,
              Дрожа, вникаем мы,
              Слагаем, одиноки,
              Орлиные псалмы.

              О, кто поймет, услышит
              Псалмов высокий лад?
              А где-то росно дышит
              Черемуховый сад.

              За створчатою рамой
              Малиновый платок, -
              Туда ведет нас прямо
              Тысячелетний рок.

              Пахнуло смольным медом
              С березовых лядин...
              Из нас с Садко-народом
              Не сгинет ни один.

              У Садко - самогуды,
              Стозвонная молва;
              У нас - стихи-причуды,
              Заморские слова.

              У Садко - цвет-призорник,
              Жар-птица, синь-туман;
              У нас - плакун-терновник
              И кровь гвоздиных ран.

              Пустыня на утрате,
              Пора исчислить путь,
              У Садко в красной хате
              От странствий отдохнуть.

              (1912)


              * * *

              Набух, оттаял лед на речке,
              Стал пегим, ржаво-золотым,
              В кустах затеплилися свечки,
              И засинел кадильный дым.

              Березки - бледные белички,
              Потупясь, выстроились в ряд.
              Я голоску веснянки-птички,
              Как материнской ласке, рад.

              Природы радостный причастник,
              На облака молюся я,
              На мне иноческий подрясник
              И монастырская скуфья.

              Обету строгому неверен,
              Ушел я в поле к лознякам,
              Чтоб поглядеть, как мир безмерен,
              Как луч скользит по облакам,

              Как пробудившиеся речки
              Бурлят на талых валунах,
              И невидимка теплит свечки
              В нагих, дымящихся кустах.

              (1912)


              СТАРУХА

              Сын обижает, невестка не слухает,
              Хлебным куском да бездельем корит;
              Чую - на кладбище колокол ухает,
              Ладаном тянет от вешних ракит.

              Вышла я в поле, седая, горбатая, -
              Нива без прясла, кругом сирота...
              Свесила верба сережки мохнатые,
              Меда душистей, белее холста.

              Верба-невеста, молодка пригожая,
              Зеленью-платом не засти зари!
              Аль с алоцветной красою не схожа я -
              Косы желтее, чем бус янтари.

              Ал сарафан с расписной оторочкою,
              Белый рукав и плясун-башмачок...
              Хворым младенчиком, всхлипнув над кочкою,
              Звон оголосил пролесок и лог.

              Схожа я с мшистой, заплаканной ивою,
              Мне ли крутиться в янтарь-бахрому...
              Зой-невидимка узывней, дремливее,
              Белые вербы в кадильном дыму.

              (1912)


              КРАСНАЯ ГОРКА

              Как у нашего двора
              Есть укатана гора,

              Ах, укатана, увалена,
              Водою полита.

              Принаскучило младой
              Шить серебряной иглой, -

              Я со лавочки встала,
              Серой уткой поплыла,

              По за сенцам - лебедком,
              Под крылечико - бегом.

              Ах, не ведала млада,
              Что гора - моя беда,

              Что козловый башмачок
              По раскату - не ходок!

              Я и этак, я и так, -
              Упирается башмак.

              На ту пору паренек
              Подал девушке платок.

              Я бахромчат плат брала,
              Парню славу воздала:

              "Ты откуль изволишь быть,
              Чем тебя благодарить:

              Золотою ли казной
              Али пьяною гостьбой?"

              Раскудрявич мне в ответ:
              "Я по волости сосед;

              Приурочил для тебя
              Плат и вихоря-коня,

              Сани лаковые,
              Губы маковые".

              (1912)


              * * *

              Певучей думой обуян,
              Дремлю под жесткою дерюгой.
              Я - королевич Еруслан
              В пути за пленницей-подругой.

              Мой конь под алым чепраком,
              На мне серебряные латы...
              А мать жужжит веретеном
              В луче осеннего заката.

              Смежают сумерки глаза,
              На лихо жалуется прялка...
              Дымится омут, спит лоза,
              В осоке девушка-русалка.

              Она поет, манит на дно
              От неги ярого избытка...
              Замри, судьбы веретено,
              Порвись, тоскующая нитка!

              (1912)


              ПЛЯСЕЯ

              Я вечор, млада, во пиру была,
              Хмелен мед пила, сахар кушала,
              Во хмелю, млада, похвалялася
              Не житьем-бытьем - красной удалью.

              Не сосна в бору дрожмя дрогнула,
              Топором-пилой насмерть ранена,
              Не из невода рыба шалая,
              Извиваючись, в омут просится, -

              Это я пошла в пляску походом:
              Гости-бражники рты разинули,
              Домовой завыл - крякнул под полом,
              На запечье кот искры выбрызнул:

              Вот я -
              Плясея -
              Вихорь, прах летучий,
              Сарафан -
              Синь-туман,
              Косы - бор дремучий!

              Пляс - гром,
              Бурелом,
              Лешева погудка,
              Под косой -
              Луговой
              Цветик незабудка!

              Ой, пляска приворотная,
              Любовь - краса залетная,
              Чем вчуже вами маяться,
              На плахе белолиповой
              Срубить бы легче голову!

              Не уголь жжет мне пазуху,
              Не воск - утроба топится
              О камень - тело жаркое,
              На пляс - красу орлиную
              Разбойный ножик точится!

              (1912)


              * * *

              Осенюсь могильною иконкой,
              Накормлю малиновок кутьей
              И с клюкой, с дорожною котомкой
              Закачусь в туман вечеровой.

              На распутьях дальнего скитанья,
              Как пчела медвяную росу,
              Соберу певучие сказанья
              И тебе, родимый, принесу.

              В глубине народной незабытым
              Ты живешь, кровавый и святой...
              Опаленным, сгибнувшим, убитым,
              Всем покой за дверью гробовой.

              (1912)


              * * *

              Сготовить деду круп, помочь развесить сети,
              Лучину засветить и, слушая пургу,
              Как в сказке, задремать на тридевять столетий,
              В Садко оборотясь иль в вещего Вольгу.

              "Гей, други! Не в бою, а в гуслях нам удача, - .
              Соловке-игруну претит вороний грай.."
              С полатей смотрит Жуть, гудит, как било, Лаче,
              И деду под кошмой приснился красный рай.

              Там горы-куличи и сыченые реки,
              У чаек и гагар по мисе яицо...
              Лучина точит смоль, смежив печурки-веки,
              Теплынью дышит печь - ночной избы лицо.

              Но уж рыжеет даль, пурговою метлищей
              Рассвет сметает темь, как из сусека сор,
              И слышно, как сова, спеша засесть в дуплище,
              Гогочет и шипит на солнечный костер.

              Почуя скитный звон, встает с лежанки бабка,
              Над ней пятно зари, как венчик у святых,
              А Лаче ткет валы размашисто и хлябко,
              Теряяся во мхах и в далях ветровых.

              1912 1913(?)


              * * *

              Запечных потемок чурается день,
              Они сторожат наговорный кистень, -
              Зарыл его прадед-повольник в углу,
              Приставя дозором монашенку-мглу.

              И теплится сказка. Избе лет за двести,
              А все не дождется от витязя вести.
              Монашка прядет паутины кудель,
              Смежает зеницы небесная бель.

              Изба засыпает. С узорной божницы
              Взирают Микола и сестры Седмицы,
              На матице ожила карлиц гурьба,
              Топтыгин с козой - избяная резьба.

              Глядь, в горенке стол самобранкой накрыт,
              На лавке разбойника дочка сидит,
              На ней пятишовка, из гривен блесня,
              Сама же понурей осеннего дня.

              Ткачиха-метель напевает в окно:
              "На саван повольнику ткися, рядно,
              Лежит он в логу, окровавлен чекмень,
              Не выведал ворог про чудо-кистень!"

              Колотится сердце... Лесная изба
              Глядится в столетья, темна, как судьба,
              И пестун былин, разоспавшийся дед,
              Спросонок бормочет про тутошний свет.

              1912  1913(?)


              * * *

              Тучи, как кони в ночном,
              Месяц - грудок пастушонка,
              Вся поросла ковылем
              Божья святая сторонка.

              Только и русла, что шлях -
              Узкая, млечная стёжка.
              Любо тебе во лесях,
              В скрытной избе, у окошка.

              Светит небесный грудок
              Нашей пустынной любови.
              Гоже ли девке платок
              Супить по самые брови?

              По сердцу ль парню в кудрях
              Никнуть плакучей ракитой?
              Плыть бы на звонких плотах
              Вниз по Двине ледовитой.

              Чуять, как сказочник-руль
              Будит поддонные были.
              Много б Устеш и Акуль
              Кудри мои полонили.

              Только не сбыться тому, -
              Берег кувшинке несносен...
              Глянь-ка, заря бахрому
              Весит на звонницы сосен.

              Прячется карлица-мгла
              То за ивняк, то за кочку.
              Тысяча лет протекла
              В эту пустынную ночку.

              1912  1913(?)


              ДОСЮЛЬНАЯ

              Не по зелену бархату,
              Не по рытому, черевчату
              Золото кольцо катается,
              Красным жаром распаляется, -
              По брусяной новой горнице,
              По накатной половичине
              Разудалый ходит походом,
              Голосит слова ретивые:

              "Ах, брусяные хоромы,
              В вас кому ли жировати,
              Красоватися кому?
              Угодити мне из горниц,
              С белоструганых половиц
              В поруб - лютую тюрьму!

              Ах вы, сукна-заволоки,
              Вами сосны ли крутити,
              Обряжать пути-мосты?
              Побраталися с детиной
              Лыки с белою рядниной -
              Поминальные холсты!

              Ах ты, сад зелено-темный,
              Не заманивай соловкой,
              Духом-брагой не пои:
              У тебя есть гость захожий,
              Под лозой лежит пригожий
              С метким ножиком в груди! .."

              Ой, не в колокол ударили,
              Не валун с нагорья ринули,
              Подломив ковыль с душицею,
              На отшибе ранив осокорь, -
              Повели удала волостью,
              За острожный тын, как ворога,
              До него зенитной птахою
              Долетает причит девичий:

              "Ой, не полымя в бору
              Полыхает ало -
              Голошу, утробой мру
              По тебе, удалый.

              У перильчата крыльца
              Яровая мята
              Залучила жеребца
              Друга-супостата.

              Скакуну в сыром лугу
              Мята с зверобоем,
              Супротивнику-врагу
              Ножик в ретивое.

              Свянет мятная трава,
              Цвет на бересклете...
              Не молодка, не вдова -
              Я одна на свете.

              Заторится стежка-вьюн
              До девичьей хаты,
              И не вытопчет скакун
              У крылечка мяты".

              (1913)


              * * *

              Дымно и тесно в избе,
              Сумерки застят оконце.
              Верь, не напрасно тебе
              Грезятся небо и солнце.

              Пряжи слезой не мочи,
              С зимкой иссякнет куделя...
              Кот, задремав на печи,
              Скажет нам сказку про Леля.

              "На море остров Буян,
              Терем Похитчика-Змея..."
              В поле редеет туман,
              Бор зашептался, синея.

              "Едет ко терему Лель,
              Меч-кладенец наготове..."
              Стукнул в оконце апрель -
              Вестник победной любови.

              (1913)


              * * *

              Косогоры, низины, болота,
              Над болотами ржавая марь.
              Осыпается рощ позолота,
              В бледном воздухе ладана гарь.

              На прогалине теплятся свечи,
              Озаряя узорчатый гроб,
              Бездыханные девичьи плечи
              И молитвенный, с венчиком, лоб.

              Осень - с бледным челом инокиня -
              Над покойницей правит обряд.
              Даль мутна, речка призрачно синя,
              В роще дятлы зловеще стучат.

              (1913)


              * * *

              Чу! Перекатный стук на гумнах,
              Он по заре звучит как рог.
              От бед, от козней полоумных
              Мой вещий дух не изнемог.

              Я все такой же, как в столетьях,
              Широкогрудый удалец...
              Знать, к солнцепеку на поветях
              Рудеет утренний багрец.

              От гумен тянет росным медом,
              Дробь молотьбы - могучий рог.
              Нас подарил обильным годом
              Сребробородый, древний Бог.

              (1913)


              * * *

              Снова поверилось в дали свободные,
              В жизнь как в лазурный, безгорестный путь, -
              Помнишь ракиты седые, надводные,
              Вздохи туманов, безмолвия жуть?

              Ты повторяла: "Туман - настоящее,
              Холоден, хмур и зловеще глубок.
              Сердцу пророчит забвенье целящее
              В зелени ив пожелтевший листок".

              Явью безбольною стало пророчество:
              Просинь небес, и снега за окном.
              В хижине тихо. Покой, одиночество
              Веют нагорным, свежительным сном.

              (1913)


              * * *

              Мне сказали, что ты умерла
              Заодно с золотым листопадом
              И теперь, лучезарно светла,
              Правишь горним, неведомым градом.

              Я нездешним забыться готов,
              Ты всегда баснословной казалась
              И багрянцем осенних листов
              Не однажды. со мной любовалась.

              Говорят, что не стало тебя,
              Но любви иссякаемы ль струи:
              Разве зори - не ласка твоя,
              И лучи - не твои поцелуи?

              (1913)


              ПОВОЛЖСКИЙ СКАЗ

              Собиралися в ночнину,
              Становились в тесный круг.
              "Кто старшой, кому по чину
              Повести за стругом струг?

              Есть Иванко Шестипалый,
              Васька Красный, Кудеяр,
              Зауголыш, Рямза, Чалый
              И Размыкушка-гусляр.

              Стать негоже Кудеяру,
              Рямзе с Васькой-яруном!"
              Порешили: быть гусляру
              Струговодом-большаком!

              Он доселе тешил братов,
              Не застаивал ветрил,
              Сызрань, Астрахань, Саратов
              В небо полымем пустил.

              В епанчу, поверх кольчуги,
              Оболок Размыка стан
              И повел лихие струги
              На слободку - Еруслан.

              Плыли долго аль коротко,
              Обогнули Жигули,
              Еруслановой слободки
              Не видали - не нашли.

              Закручинились орлята:
              Наважденье чем избыть?
              Отступною данью-платой
              Волге гусли подарить...

              Воротилися в станища,
              Что ни струг, то сирота,
              Буруны разъели днища,
              Червоточина - борта.

              Объявилась горечь в браге.
              Привелось, хоть тяжело,
              Понести лихой ватаге
              Черносошное тягло.

              И доселе по Поволжью
              Живы слухи: в ледоход
              Самогуды звучной дрожью
              Оглашают глуби вод.

              Кто проведает - учует
              Половодный, вещий сказ,
              Тот навеки зажалкует,
              Не сведет с пучины глаз.
              
              Для того туман поречий,
              Стружный парус, гул валов -
              Перекатный рокот сечи,
              Удалой повольный зов.

              Дрожь осоки - шепот жаркий,
              Огневая вспышка струй -
              Зарноокой полонянки
              Приворотный поцелуй.

              (1913)


              ПЕСНЯ ПОД ВОЛЫНКУ

              Как родители-разлучники
              Да женитьба подневольная
              Довели удала молодца
              До большой тоски-раздумьица!

              Допрежь сердце соколиное
              Черной немочи не ведало, -
              Я на гульбищах погуливал,
              Шапки старосте не ламывал.

              А теперича я - молодец,
              Словно птаха-коноплянница,
              Что, по зорьке лёт направивши,
              Птицелову в сеть сгодилася.

              Как лихие путы пташицу,
              Так станливого молодчика
              Завязала и запутала
              Молода жена-приданница.

              (1913)


              * * *

              Правда ль, други, что на свете
              Есть чудесная страна,
              Где ни бури и ни сети
              Не мутят речного дна;
              Где не жнется супостатом
              Всколосившаяся новь
              И сумой да казематом
              Не карается любовь,
              Мать не плачется о сыне,
              Что безвременно погиб
              И в седой морской пучине
              Стал добычей хищных рыб;
              Где безбурные закаты
              Не мрачат сиянья дня,
              Благосенны кущи-хаты
              И приветны без огня.
              Поразмыслите-ка, други,
              Отчего ж в краю у нас
              Застят таежные вьюги
              Зори красные от глаз?
              От невзгод черны избушки,
              В поле падаль и навоз
              Да вихрастые макушки
              Никлых, стонущих берез?
              Да маячат зубья борон,
              Лебеду суля за труд,
              Облака, как черный ворон,
              Темь ненастную несут?

              (1913)


              ОСИНУШКА

              Ах, кому судьбинушка
              Ворожит беду:
              Горькая осинушка
              Ронит лист-руду.

              Полымем разубрана,
              Вся красным-красна,
              Может быть, подрублена
              Топором она.

              Может, червоточина
              Гложет сердце ей,
              Черная проточина
              Въелась меж корней.

              Облака по просини
              Крутятся в кольцо.
              От судины-осени
              Вянет деревцо.

              Ой, заря-осинушка,
              Златоцветный лёт,
              У тебя детинушка
              Разума займет!

              Чтобы сны стожарные
              В явь оборотить,
              Думы - листья зарные
              По ветру пустить.

              (1913)


              БАБЬЯ ПЕСНЯ

              Страховито деревинке под грозой стояти,
              Листопадные волосья по ветру трепати,
              Таково ли молоденьке за неладным мужем,
              Как за вороном касатке, годы коротати.

              Надоумилося птахе перышки оправить -
              Молодешеньке у мужа спеси приубавить.
              Я рядилася в уборы - в дорогую кику,
              Еще в алу косоплетку - по любезну память,

              Улещала муженечка в рощу погуляти,
              На заманку посулила князем величати.
              Улучала молоденька времени маленько -
              Привязала лиходея ко дремучей ели.

              Я гуляла-пировала круглую неделю
              С кудреватым, вороватым, с головой разбойной.
              По разлуке, по гостибью разума хватилась,
              Заставала душу в теле - муженька у ели:

              "Еще станешь ли, негодный, любу веселити?"
              - "Ой, сударыня-жена, буду забавляти!"
              - "Еще станешь ли, негодный, на гульбу возити?"
              - "Ой, боярыня-жена, буду на пеганке!"

              "Ах, пегана у цыгана, сани на базаре,
              Крутобокое седельце у дружка в промене,
              Погонялочка с уздицей - в кабаке на спице".

              (1913)


              * * *

              Оскал февральского окна
              Глотает залпы, космы дыма...
              В углу убитая жена
              Лежит строга и недвижима.

              Толпятся тени у стены,
              Зловеще отблески маячат...
              В полях неведомой страны
              Наездник с пленницею скачет.

              Хватают косы ковыли,
              Как стебли свесилися руки,
              А конь летит и огне, в пыли,
              И за погоню нет поруки.

              Прости, прости! В ковыль и мглу
              Тебя умчал ездок крылатый...
              Как воры, шепчутся в углу
              Кирка с могильною лопатой.

              (1913, 1918)


              * * *

              Ноченька темная, жизнь подневольная...
              В поле безлюдье, бесследье да жуть.
              Мается душенька... Тропка окольная,
              Выведи парня на хоженый путь!

              Прыснул в глаза огонечек малешенек,
              Темень дохнула далеким дымком.
              Стар ли огневщик, младым ли младешенек,
              С жаркою бровью, с лебяжьим плечом, -

              Что до того? Отогреть бы ретивое,
              Ворога тезкою, братом назвать...
              Лютое поле, осочье шумливое
              Полнятся вестью, что умерла мать,

              Что не ворохнутся старые ноженьки,
              Старые песни, как травы, мертвы...
              Ночь - домовище, не видно дороженьки,
              Негде склонить сироте головы.

              (1913)


              * * *

              Я дома. Хмарой-тишиной
              Меня встречают близь и дали.
              Тепла лежанка, за стеной
              Старухи ели задремали.

              Их не добудится пурга,
              Ни зверь, ни окрик человечий...
              Чу! С домовихой кочерга
              Зашепелявили у печи.

              Какая жуть. Мошник-петух
              На жердке мреет, как куделя,
              И отряхает зимний пух -
              Предвестье буйного апреля.

              (1913)


              * * *

              Черны проталины, навозом,
              Капустной прелью тянет с гряд,
              Ушли метелица с морозом,
              Оставив марту снежный плат.

              И за неделю март-портняжка
              Из плата выкроил зипун,
              Наделал дыр, где пол запашка,
              На воротник нашил галун.

              Кому достанется обнова? ..
              Трухлявы кочки, в поле сырь,
              И на заре, в глуши еловой,
              Как ангелок, поет снегирь.

              Капели реже, тропки суше,
              Ручьи скатилися в долок...
              Глядь, на припеке лен кукуший
              Вздувает сизый огонек.

              (1913)


              * * *

              Осинник гулче, ельник глуше,
              Снега туманней и скудней,
              В пару берлог разъели уши
              У медвежат ватаги вшей.

              У сосен сторожки вершины,
              Пахуч и бур стволов янтарь,
              На разопрелые низины
              Летит с мошнухою глухарь.

              Бреду зареющей опушкой, -
              На сучьях пляшет солнопёк...
              Вон над прижухлою избушкой
              Виляет беличий дымок.

              Там коротают час досужий
              За думой дед, за пряжей мать ..
              Бурлят ключи, в лесные лужи
              Глядится пней и кочек рать.

              (1913)


              * * *

              Теплятся звезды-лучинки,
              В воздухе марь и теплынь, -
              Веселы будут отжинки,
              В скирдах духмяна полынь.

              Спят за омежками риги,
              Роща - пристанище мглы,
              Будут пахучи ковриги,
              Зимние избы теплы.

              Минет пора обмолота,
              Пуща развихрит листы, -
              Будет добычна охота,
              Лоски на слищах холсты.

              Месяц засветит лучинкой,
              Скрипнет под лаптем снежок...
              Колобы будут с начинкой,
              Парень матёр и высок.

              (1913)


              * * *

              От дремы, от теми-вина
              Накренились деды-овины.
              Садится за прясло луна,
              Как глаз помутнело-совиный.

              На просини елей кресты,
              Узорно литье и чеканка...
              Пробрезжило. Будит кусты
              Заливчатым криком зарянка.

              Загукала в роще желна,
              Витлюк потянул на болото
              В избе заслюдела стена,
              Как риза, рябой позолотой.

              Встречая дремучий рассвет,
              В углу, как святой безымянный,
              По лестовке молится дед,
              Белесым лучом осиянный.

              (1913)


              * * *

              Радость видеть первый стог,
              Первый сноп с родной полоски,
              Есть отжиночный пирог
              На меже, в тени березки,

              Знать, что небо ввечеру
              Над избой затеплит свечки,
              Лики ангелов в бору
              Отразят лесные речки.

              Счастье первое дитя
              Усыплять в скрипучей зыбке,
              Темной памятью летя
              В край, где песни и улыбки.

              Уповать, что мир потерь
              Канет в сумерки безвестья,
              Что, как путник, стукнет в дверь
              Ангел с ветвью благовестья.

              (1913)


              * * *

              Ах вы цветики, цветы лазоревы,
              Алоцветней вы красной зорюшки,
              Скоротечней вы быстрой реченьки!
              Как на вас, цветы, лют мороз падет,
              На муравушку белый утренник,-
              Сгубит зябель цвет, корень выстудит!

              Ах ты дитятко, свет Миколушка,
              Как дубравный дуб - ты матер-станлив,
              Поглядеть кому - сердцу завистно,
              Да осилит дуб душегуб-топор,
              Моготу твою - штоф зеленого!

              На горе стоит елочка,
              Под кудрявою - светелочка,
              Во светелке красны девушки сидят,
              На кажинной брилянтиновый наряд,
              На единой дочке вдовиной -
              Посконь с серою мешковиной.

              Наезжали ко светлице соколья -
              Всё гостиные, купецки сыновья,
              Выбирали себе женок по уму,
              Увозили распригожих в Кострому,
              Оставляли по залавочкам труху -
              Вдовью дочерь Миколашке-питуху.

              (1914)

            
              * * *

              Я люблю цыганские кочевья,
              Свист костра и ржанье жеребят,
              Под луной как призраки деревья
              И ночной железный листопад.

              Я люблю кладбищенской сторожки
              Нежилой, пугающий уют,
              Дальний звон и с крестиками ложки,
              В чьей резьбе заклятия живут.

              Зорькой тишь, гармонику в потемки,
              Дым овина, в росах коноплю...
              Подивятся дальние потомки
              Моему безбрежному "люблю".

              Что до них? Улыбчивые очи
              Ловят сказки теми и лучей...
              Я люблю остожья, грай сорочий,
              Близь и дали, рощу и ручей.

              (1914)


              * * *

              Пашни буры, межи зелены,
              Спит за елями закат,
              Камней мшистые расщелины
              Влагу вешнюю таят.

              Хороша лесная родина:
              Глушь да поймища кругом!..
              Прослезилася смородина,
              Травный слушая псалом.

              И не чую больше тела я,
              Сердце - всхожее зерно...
              Прилетайте, птицы белые,
              Клюйте ярое пшено!

              Льются сумерки прозрачные,
              Кроют дали, изб коньки,
              И березки - свечи брачные
              Теплят листьев огоньки.

              (1914)


              * * *
              
              Сегодня в лесу именины,
              На просеке пряничный дух,
              В багряных шугаях осины
              Умильней причастниц-старух.

              Пышней кулича муравейник,
              А пень - как с наливкой бутыль.
              В чаще именинник-затейник
              Стоит, опершись на костыль.

              Он в синем, как тучка, кафтанце,
              Бородка - очесок клочок;
              О лете - сынке-голодранце
              Тоскует лесной старичок.

              Потрафить приятельским вкусам
              Он ключницу-осень зовет...
              Прикутано старой бурнусом,
              Спит лето в затишье болот.

              Пусть осень густой варенухой
              Обносит трущобных гостей -
              Ленивец, хоть филин заухай,
              Не сгонит дремоты с очей!

              (1914)


              * * *

              Изба-богатырица,
              Кокошник вырезной,
              Оконце, как глазница,
              Подведено сурьмой.

              Кругом земля-землища
              Лежит, пьяна дождем,
              И бора-старичища
              Подоблачный шелом.

              Из-под шелома строго
              Грозится туча-бровь...
              К заветному порогу
              Я припадаю вновь.

              Седых веков наследство,
              Поклон вам, труд и пот!
              Чу, песню малолетства
              Родимая поет:

              "Спородила я сынка-богатыря
              Под потокою на сиверке,
              На холодном полузимнике,
              Чтобы дитятко по матери пошло,
              Не удушливато в летнее тепло,
              Под морозами  не зябкое,
              На воде-луде не хлябкое!
              Уж я вырастила сокола-сынка
              За печным столбом на выводе,
              Чтоб не выглядел Старик журавик,
              Не ударил бы черемушкой,
              Не сдружил бы с горькой долюшкой!"

              (1914)


              * * *

              Просинь - море, туча - кит,
              А туман - лодейный парус.
              За окнищем моросит
              Не то сырь, не то стеклярус.

              Двор - совиное крыло,
              Весь в глазастом узорочье.
              Судомойня - не село,
              Брань - не щекоты сорочьи.

              В городище, как во сне,
              Люди - тля, а избы - горы.
              Примерещилися мне
              Беломорские просторы.

              Гомон чаек, плеск весла,
              Вольный промысел ловецкий:
              На потух заря пошла,
              Чуден остров Соловецкий.

              Водяник прядет кудель,
              Что волна, то пасмо пряжи...
              На извозчичью артель
              Я готовлю харч говяжий.

              Повернет небесный кит
              Хвост к теплу и водополью...
              Я, как невод, что лежит
              На мели, изъеден солью.

              Не придет за ним помор -
              Пододонный полонянник...
              Правят сумерки дозор,
              Как ночлег бездомный странник.

              (1914)


              * * *

              Разохалась старуха
              Про молодость, про ад.
              В зените горы пуха
              Пролиться норовят.

              Нет моченьки на кроснах
              Ткать белое рядно.
              Расплакалося в соснах
              Пурги веретено.

              Любовь, как нитку в бёрде,
              Упустишь - не найдешь.
              Запомнилося твердо,
              Что был матёр, пригож.

              Под таежным медведем
              Погиб лихой лесник...
              Плакучих дум соседям
              Не вымолвил язык.

              Всё выплакано кроснам -
              Лощеному рядну.
              Не век плясать по соснам
              Пурги веретену.

              Изба - гнездо тетерье,
              Где жизнь, как холст, доткать.
              А тучи ронят перья
              В лесную темь и гать.

              (1914)


              * * *

              Я сгорела, молоденька, без огня,
              Без присухи сердце высушила,
              Уж как мой-то муж недобрый до меня,
              Не купил мне-ка атласного платка,
              А купил, злодей, коровушку -
              Непорядную работушку! ..

              Лучше пуд бы мне масла купил,
              Подрукавной муки бы мешок, -
              Я бы повязь с епанечкой продала,
              На те деньги бы стряпейку наняла,
              Стряпея бы мне постряпывала,
              Я б, младешенька, похаживала,
              Каблучками приколачивала:

              Ах вы, красные скрипучи каблучки,
              Мне-ка не с кем этой ноченькой легчи -
              Нету деда, родной матери с отцом,
              Буду ночку коротати с муженьком!
              Муженёчек на перинушке лежит,
              А меня младу на лавочку валит,
              Изголовьицем ременну плеть кладет,
              Потничком велит окутаться:

              "Уж ты спи, моя лебедушка, усни,
              Ко полуночи квашонку раствори,
              К петухам парную баню истопи,
              К утру-свету лен повыпряди,
              Ко полудню вытки белые холсты,
              К сутеменкам муженьку сготовь порты
              У портищ чтоб были строчены рубцы,
              Гасник шёлковый с кисточкою,
              Ещё пугвица волжоная..."
              Молода жена - ученая.

              (1914)


              * * *

              Я ко любушке-голубушке ходил,
              Голубую однорядку износил,
              Шубу беличью повыволочил,
              Коробейку мелких денег издержал,
              Разлюбезной воркованьем докучал:
              Я куплю тебе гостинец - скатну нить,
              Буду баско оболоченной водить.
              Разлюби ты дегтегона-лесника,
              Лаптевяза да Мирона-резчика,
              Не подмигивай торговому в ряду,
              Не обранивай платочка на ходу,
              Протопопу белой ручкой не маши,
              Не заглядывай в рыбачьи шалаши,
              У калачника не мешкай в куреню,
              Не давай овса гонецкому коню,
              На гонца крутую бровь не наводи,
              Чтобы сердце не кровавилось в груди!
              У гонца не застоялая душа,-
              В торбе ложка и походная лапша.
              Он тебя за белояровый овес
              Доведет до неуемных горьких слез,
              Что ль до зыбки - непотребного лубка,
              До отцовского глухого кулака,
              Будет зыбочка поскрипывать,
              Красна девушка повздыхивать!

              (1914)


              * * *

              Ах, подруженьки-голубушки,
              Луговые серы утушки,
              Вы берите-ка скорешенько
              Пялы новые, точёные,
              Ещё иглы золоченые,
              Шелк бурмитчатый, наводчатый,
              Мелкий бисер с ясным золотом,
              Расшивайте к сроку-времени
              Разузорчатую завесу!
              На одном углу - скради глаза,
              Наведите солнце с месяцем,
              На другом углу - рехнись ума,
              Нижьте девушку с прилукою!

              Как наедут сват со свахою,
              Поезжане с девьим выкупом,
              Разглядятся и раззарятся
              На мудрены красны шитицы,
              А раззарясь, с думы выкинут
              Сватать павушку за ворона,
              Ощипать перо лазорево,
              Довести красу до омута!

              (1914)


              * * *

              Не под елью белый мох
              Изоржавел и засох,

              Зарастала сохлым мхом
              Пахотинка-чернозем.

              Привелося на грехи
              Раскосулить белы мхи,

              Призасеять репку,
              Не часту, не редку.

              Вырастала репа-мед
              Вплоть до тещиных ворот...

              Глядь, в осенний репорез
              Вор на репище залез.

              Как на воре тещин плат
              Красной вышивкой назад,

              Подзатыльник с галуном...
              Неподатлив чернозем.

              Зять воровку устерег,
              Побивало приберег,

              Что ль гужину во всю спину,
              На затылицу батог.

              Завопила теща-мать:
              "Государь - любимый зять,

              Погоди меня казнить,
              Вели говор говорить!

              Уж как я, честна вдова,
              Как притынная трава,

              Ни ездок, ни пешеход
              Муравы не колыхнет,

              Потоптал тимьян-траву
              Ты на студную молву,

              Я за студную беду
              Дочку-паву уведу!

              Ах, без павушки павлин -
              Без казны гостиный сын,

              Он в зеленый сад пойдет -
              Мелко листье опадет,

              Выйдет в красный хоровод -
              Отшатится весь народ.

              Ему тамова житье,
              Где кабацкое питье,

              Где кружальный ковш гремит,
              Ретивое пепелит,

              Ронит кудри на глаза
              Перегарная слеза!"

              (1914)


              * * *

              На селе четыре жителя,
              Нет у девки уважителя, -
              Как у Власа-то савраса борода,
              У Никиты нос подбитый завсегда,
              У Савелья от безделья чернота -
              Не выводится цигарка изо рта,
              У Ипата кудревата голова,
              Да пронесена недобрая молва:
              Будто ночкою Ипатушка
              Загубил свою разлапушку -
              Вышибал ей печень черную
              За повадку непокорную,
              За орехи, за изюмные стручки,
              За ручные мелкотравчаты платки,
              На платочках красны литеры -
              Подарил купец из Питера...
              Кабы я Ипату любушкой была,
              Не такое бы бесчестье навела,
              Накурила бы вина позеленей,
              Напекла бы колобов погорячей,
              Угостила б супостата-миляша,
              Чтобы вышла из постылого душа!
              Ах, тальянка медносборчатая,
              Голосистая, узорчатая,
              Выдай погрецы детинушке -
              Ласкослову сиротинушке,
              Чтобы девку не сушила сухота,
              Без жадобного не сгибла б красота,
              Не палила б мои кречетьи глаза
              Неуемная капучая слеза!

              (1914)


              ПЕСНЯ ПРО ВАСИХУ

              Баба Василиста
              Хороша, грудиста,
              Голова кувшином
              С носом журавлиным,
              Руки - погонялки,
              Ноги - волчьи пялки.
              Как пошла Васиха
              Слободе на лихо
              Бёрда наживати,
              Самобранку ткати.
              Дали ей бёрдище
              По колу зубище...
              На повозной паре
              Ехали бояре,
              Охобни бобровы,
              Сами чернобровы:
              "Помогай те боже
              Вытыкать рогожи!"
              Баба Василиста
              На язык речиста,
              Как выжлец у сала,
              Мерином заржала.
              "Ай да баба-пава,
              Гридняя забава...
              Быть тебе, Васиха,
              В терему ткачихой,
              За глумство-отвагу
              Трескать солодягу,
              За кудель на тыне
              Окрестить отныне
              Красную Слободку
              В Лешеву Находку!"

              (1914)


              ИВУШКА ЗЕЛЕНЕНЬКА...

              Ивушка зелененька -
              Девушка молоденька.
              Стали иву ломати -
              Девку замуж отдавати.
              Красна девушка догадалась,
              В нову горницу, свет, кидалась:
              "Ах ты, горенка - светлая сидельня,
              Мне-ка нонева не до рукоделья,
              А еще не до смирныя беседы!
              Ах вы, пялы мои золочены,
              Ворота ли вами подпирати?
              Вы, шелки мои - бобчаты поясья,
              По сугорам ли вас расстилати?
              Уж вы плящие, ярые свечи,
              Темны корбы ли вами палити?
              Ты согрева - муравчата лежанка,
              Не смолой ли тебя растопити?"
              Отвечала лежанка-телогрейка
              Она речью крещеной человечьей:
              "Лучше б тебе, девушке, родиться
              Во сыром болоте черной кочкой,
              Чем немилу сапог разувати,
              За онучею гривну искати,
              За нее лиходея целовати!"

              (1914)


              СОЛДАТКА

              Скучно молодешеньке у свекра жить в дому,
              Мне питье в досадушку, еда не по уму,
              Русы мои косыньки повысеклися,
              Белые руки примозолилися,
              Животы-приданое трунь взяла!

              Погляжу я, беднушка, в стекольчато окно -
              Не увижу ль милого за рядой во торгу.
              Ах, не торг на улице, не красная гульба,
              А лежит дороженька Коломенская!..

              Как по этой ли дороге воевать милой ушел,
              Издалеча слал поклоны, куньей шапкою махал,
              На помин зеленой иве часто ветье заломал:
              "Мол, пожди меня, сударка, покуль ива зелена,
              А как ива облетит, втымеж я буду убит,
              Меня ветер отпоет, полуночь глаза сомкнет,
              А поплачут надо мной воронье с ковыль-травой!"

              (1914)


              * * *

              На сивом плесе гагарий зык, -
              Знать, будет вёдро и зной велик,
              Как клуб бересты в ночи луна -
              Рассвету лапти плетет она.
              Сучит оборы жаровый пень,
              И ткет онучи чернавка-тень.
              Рассвет-кудрявич, лихой мигач,
              В лесной избушке жует калач,
              Глядит в оконце, и волос рус
              Зарит вершины, как низка бус.
              Заря Рассвету: "Ах, в руку сон!
              Я пряла тучку - саврасый лен,
              Колдунья-буря порвала нить,
              Велела прялку навек забыть!"
              Рассвет на речь ту: "Хитрить не след,
              Не День ли, купчик, тебе сосед?
              Не я ли прялка? Мне в путь пора, -
              Настыла за ночь берез кора..."
              И стукнул дверью... А купчик млад
              В избу, как кречет, уходу рад.
              Чтобы с жадобным уснуть часок,
              Сымает Зорька ему сапог.
              Глядь, луч в оконце... Рыжеет бор,
              Рассвет над плесом зажег костер.
              И День затмился: "Любовь не в час!
              Не тятька ль Вечер спешит в лабаз!
              В лабазе сукна алей огня,
              До звезд, сударка, не жди меня..."
              И хлопнул дверью... Заря одна
              Пошла за полог бледнее льна,
              Слезой сытовой смочить рукав,
              Чтоб льны дыбились тучней дубрав,
              Чтоб рос под елью малыш-красик,
              И славил вёдро гагарий зык.

              8 августа 1914


              * * *

              В суслонах усатое жито,
              Скидает летнину хорек,
              Болото туманом покрыто,
              И рябчик летит на манок.

              У деда лесная обнова -
              Берестяной белый кошель,
              Изба богомольно сурова,
              И хмура привратница-ель.

              Крикливы куличьи пролеты
              В ущербной предсолнечной мгле,
              Медведю сытовые соты
              Мерещатся в каждом дупле.

              Дух осени прянично-терпкий
              Сулит валовой листопад,
              Пасет преподобный Аверкий
              На речке буланых утят.

              На нем балахонец убогий,
              Но в сутемень видится мне,
              Как свечкою венчик двурогий
              Маячит в глухой глубине.

              1914


              * * *

              Луговые потемки, омежки, стога,
              На пригорке ракита - сохачьи рога,
              Захлебнулась тальянка горючею мглой,
              Голосит, как в поминок семья по родной:
              "Та-ля-ля, та-ля-ля, ти-ли-ли.
              Сенокосные зори прошли,
              Август-дед, бородища снопом,
              Подарил гармониста ружьем.
              Эх-ма, старый, не грызла б печаль,
              Да родимой сторонушки жаль.
              Чует медное сердце мое,
              Что погубит парнюгу ружье,
              Что от пули ему умереть,
              Мне ж поминные приплачки петь! .."
              Луговые потемки как плат;
              Будет с парня пригожий солдат,
              Только стог-бородач да поля
              Не услышат ночного "та-ля"...

              Медным плачем будя тишину,
              Насулила тальянка войну.

              1914(?)


              * * *

              Талы избы, дорога,
              Буры пни и кусты,
              У лосиного лога
              Четки елей кресты.

              На завалине лыжи
              Обсушил полудняк,
              Снег дырявый и рыжий,
              Словно дедов армяк.

              Зорька в пестрядь и лыко
              Рядит сучья ракит,
              Кузовок с земляникой -
              Солнце метит в зенит.

              Дятел - пущ колотушка -
              Дразнит стуком клеста,
              И глухарья ловушка
              На сегодня пуста.

              1914  1915


              * * *

              Октябрь - петух медянозобый -
              Горланит в ветре и в лесу
              "Я в листопадные сугробы
              Яйцо снеговое снесу".

              И лес под клювом петушиным
              Дырявым стал. Курятник туч
              Сквозит пометом голубиным, -
              Мол, духа божьего не мучь,

              Снести яйцо на первопутки
              Однажды в год тебе дано...
              Как баба, выткала за сутки
              Речонка сизое рядно.

              Близки дубленые Покровки,
              Коровьи свадьбы, конский чёс.
              И к звездной кузнице, для ковки,
              Плетется облачный обоз.

              1914  1915


              * * *

              Галка-староверка ходит в черной ряске,
              В лапотках с оборой, в сизой подпояске.
              Голубь в однорядке, воробей в сибирке,
              Курица ж в салопе - клеваные дырки.
              Гусь в дубленой шубе, утке ж на задворках
              Щеголять далося в дедовских опорках.

              В галочьи потемки, взгромоздясь на жердки,
              Спят, нахохлив зобы, курицы-молодки,
              Лишь петух-кудесник, запахнувшись в саван,
              Числит звездный бисер, чует травный ладан.

              На погосте свечкой теплятся гнилушки,
              Доплетает леший лапоть на опушке,
              Верезжит в осоке проклятый младенчик...
              Петел ждет, чтоб зорька нарядилась в венчик.

              У зари нарядов тридевять укладок...
              На ущербе ночи сон куриный сладок:
              Спят монашка-галка, воробей-горошник...
              Но едва забрезжит заревой кокошник -

              Звездочет крылатый трубит в рог волшебный:
              "Пробудитесь, птицы, пробил час хвалебный,
              И пернатым брашно, на бугор, на плесо,
              Рассыпает солнце золотое просо!"

              1914  1915


              * * *

              Оттепель - баба-хозяйка,
              Лог - как беленая печь.
              Тучка - пшеничная сайка
              Хочет сытою истечь.

              Стряпке всё мало раствора,
              Лапти в муке до обор...
              К посоху дедушки-бора
              Жмется малютка сугор:

              "Дед, пробудися, я таю, -
              Нет у шубейки полы!"
              Дед же спросонок: "Знать, к маю
              Смолью дохнули стволы".

              "Дедушка, скоро ль сутёмки
              Косу заре доплетут?.."
              Дед же: "Сыреют в котомке
              Чай и огниво и трут.

              Нет по проселку проходу,
              Всюду раствор да блины..."
              В вешнюю полую воду
              Думы, как зори, ясны.

              Ждешь, как вестей, жаворонка,
              Ловишь лучи на бегу...
              Чу! Громыхает заслонка
              В теплом, разбухшем логу.

              1914  1915


              * * *

              В овраге снежные ширинки
              Дырявит посохом закат,
              Полощет в озере, как в кринке,
              Плеща на лес, кумачный плат.

              В расплаве мхов и тине роясь, -
              Лесовику урочный дар, -
              Он балахон и алый пояс
              В тайгу забросил, как пожар.

              У лесового нос - лукошко,
              Волосья - поросли ракит...
              Кошель с янтарною морошкой
              Луна забрезжить норовит.

              Зарит... Цветет загозье лыко,
              Когтист и свеж медвежий след,
              Озерко - туес с земляникой,
              И вешний бор - за лаптем дед.

              Дымится пень, ему лет со сто,
              Он в шапке, с сивой бородой...
              Скрипит лощеное берёсто
              У лаптевяза под рукой.

              (1915)


              * * *

              На темном ельнике стволы берез -
              На рытом бархате девические пальцы.
              Уже рябит снега, и слушает откос,
              Как скут струю ручья невидимые скальцы.

              От лыж неровен след. Покинув темь трущоб,
              Бредет опушкой лось, вдыхая ветер с юга,
              И таежный звонарь - хохлатая лешуга,
              Усевшись на суку, задорно пучит зоб.

              (1915)


              * * *

              Уже хоронится от слежки
              Прыскучий заяц... Синь и стыть,
              И нечем голые колешки
              Березке в изморозь прикрыть.

              Лесных прогалин скатерётка
              В черничных пятнах, на реке
              Горбуньей-девушкою лодка
              Грустит и старится в тоске.

              Осина смотрит староверкой,
              Как четки, листья обронив,
              Забыв хомут, пасется Серко
              На глади сонных, сжатых нив.

              В лесной избе покой часовни -
              Труда и светлой скорби след...
              Как Ной ковчег, готовит дровни
              К веселым заморозкам дед.

              И ввечеру, под дождик сыпкий,
              Знать, заплутав в пустом бору,
              Зайчонок-луч, прокравшись к зыбке,
              Заводит с первенцем игру.

              (1915)


              * * *

              Облиняла буренка,
              На задворках теплынь,
              Сосунка-жеребенка
              Дразнит вешняя синь.

              Преют житные копны,
              В поле пробель и зель...
              Чу! Не в наши ли окна
              Постучался апрель?

              Он с вербою монашек,
              На груди образок,
              Легкозвоннее пташек
              Ветровой голосок.

              Обрядись в пятишовку,
              И пойдем в синь и гать,
              Солнце - божью коровку
              Аллилуйем встречать.

              Прослезиться у речки,
              Погрустить у бугров!..
              Мы - две белые свечки
              Перед ликом лесов.

              (1915)


              * * *

              Лесные сумерки - монах
              За узорочным часословом,
              Горят заставки на листах
              Сурьмою в золоте багровом.

              И богомольно старцы пни
              Внимают звукам часословным...
              Заря, задув свои огни,
              Тускнеет венчиком иконным.

              Лесных погостов старожил,
              Я молодею в вечер мая,
              Как о судьбе того, кто мил,
              Над палой пихтою вздыхая.

              Забвенье светлое тебе,
              В многопридельном хвойном храме,
              По мощной жизни, по борьбе,
              Лесными ставшая мощами!

              Смывает киноварь стволов
              Волна финифтяного мрака,
              Но строг и вечен часослов
              Над котловиною, где рака.

              (1915)


              * * *

              Не в смерть, а в жизнь введи меня,
              Тропа дремучая лесная!
              Привет вам, братья-зеленя,
              Потемки дупел, синь живая!

              Я не с железом к вам иду,
              Дружась лишь с посохом да рясой,
              Но чтоб припасть в слезах, в бреду
              К ногам березы седовласой,

              Чтоб помолиться лику ив,
              Послушать пташек-клирошанок
              И, брашен солнечных вкусив,
              Набрать младенческих волвянок,

              На мху, как в зыбке, задремать
              Под "баю-бай" осиплой ели...
              О, пуща-матерь, тучки прядь,
              Туман, пушистее кудели,

              Как сладко брагою лучей
              На вашей вечере упиться,
              Прозрев, что веткою в ручей
              Душа родимая глядится!

              (1915)


              * * *

              Вот и я - суслон овсяный,
              Шапка набок, весь в поту,
              Тишиною безымянной
              Славлю лета маету.
              Эво, лес, а вот проселок,
              Талый воск березняка,
              Журавлиный, синий волок
              Взбороздили облака.
              Просиял за дальним пряслом
              Бабий ангел Гавриил,
              Животворным, росным маслом
              Вечер жнивье окропил:
              Излечите стебли раны -
              Курослеп, смиренный тмин;
              Сытен блин, кисель овсяный
              На крестинах и в помин.
              Благовестный гость недаром
              В деревушку правит лёт -
              Быть крестинам у Захара
              В золотистый умолот.
              Я суслон, кривой, негожий,
              Внемлю тучке и листу.
              И моя солома - ложе
              Черносошному Христу.

              (1915)


              МИРСКАЯ ДУМА

              Не гуси в отлет собирались,
              Не лебеди на озере скликались,
              Подымались мужики - пудожане,
              С заонежской кряжистой карелой,
              С каргопольскою дикой лешнею,
              Со всею полесной хвойною силой,
              Постоять за крещеную землю,
              За зеленую матерь-пустыню,
              За березыньку с вещей кукушкой...

              Из-под ели двадесять вершинной,
              От сиговья Муромского плеса,
              Подымался Лазарь преподобный
              Ратоборцам дать благословенье,
              Провещать поганых одоленье...
              Вопрошали Лазаря лешане,
              Каргополы, чудь и пудожане:
              "Источи нам, Лазаре всечудный,
              На мирскую думу сказ медвяный:
              Что помеха злому кроволитью -
              Ум-хитрец аль песня-межеумка,
              Белый воск аль черное железо?"
              Рек святой: "Пятьсот годин в колоде
              Почивал я, об уме не тщася,
              Смерть моих костей не обглодала,
              Из телес не выплавила сала,
              Чтоб отлить свечу, чей брезг бездонный
              У умерших теплится во взоре,
              По ночному кладбищу блуждает,
              Черепа на плитах выжигая;
              А железо проклято от века:
              Им любовь пригвождена ко древу,
              Сожаленью ребра перебиты,
              Простоте же в мир врата закрыты.
              Белый воск и песня-недоумка
              Истекли от вербы непорочной:
              Точит верба восковые слезы
              И ведет зеленый тайный причит
              Про мужицкий рай, про пир вселенский,
              Про душевный град, где "Свете тихий".
              И тропарь зеленый кто учует,
              Тот на тварь обуха не поднимет,
              Не подрубит яблони цветущей
              И веслом бездушным вод не ранит..."
              Поклонились Лазарю лешане,
              Каргополы, лопь и пудожане:
              "Сказ блаженный, как "баю" над зыбкой,
              Что певала бабка Купариха
              У Дедери Храброго на свадьбе.
              Был Дедеря лют на кроволитье;
              После ж песни стал как лес осенний:
              Сердцем в воск, очами в хвой потемки,
              А кудрями в прожелть листопада".

              (1915)


              * * *

              Растрепало солнце волосы -
              Без кудрей, мол, я пригоже,
              На продрогший луч и полосы
              Стелет блесткие рогожи.

              То обшарит куст ракитовый,
              То распляшется над речкой! ..
              У соседок не выпытывай:
              Близко милый аль далечко.

              За Онежскими порогами
              Есть края, где избы - горы,
              Где щетина труб с острогами
              Застит росные просторы.

              Там могилушка бескрестная
              Безголосьем кости нежит
              И луна, как свечка местная,
              По ночам над нею брезжит,

              Привиденьем жуть железная,
              Запахнувшись в саван, бродит, -
              Не с того ль, моя болезная,
              Солнце тучи хороводит?

              Аль и солнышко отмыкало
              Болесть нив и бездорожий
              И земле в поминок выткало
              Золоченые рогожи?

              (1915)


              * * *

              Болесть да засуха,
              На скотину мор.
              Горбясь, шьет старуха
              Мертвецу убор.

              Холст ледащ на ощупь,
              Слепы нить, игла...
              Как медвежья поступь,
              Темень тяжела.

              С печи смотрят годы
              С карлицей-судьбой.
              Водят хороводы
              Тучи над избой.

              Мертвый дух несносен,
              Маета и чад.
              Помелища сосен
              В небеса стучат.

              Глухо божье ухо,
              Свод надземный толст.
              Шьет, кляня, старуха
              Поминальный холст.

              (1915)


              * * *

              Что ты, нивушка, чернешенька,
              Как в нужду кошель, порожнешенька,
              Не взрастила ты ржи-гуменицы,
              А спелегала - к солнцу выгнала
              Неедняк-траву с горькой пестушкой?

              Оттого я, свет, чернотой пошла,
              По омежикам замуравела,
              Что по вёдру я не косулена,
              После белых рос не боронена,
              Рожью низовой не засеяна...

              А и что ты, изба, пошатилася,
              С парежа-угара, аль с выпивки,
              Али с поздних просонок расхамкавшись,
              Вплоть до ужина чешешь пазуху,
              Не запрешь ворот - рта беззубого,
              Креня в сторону шолом-голову?

              Оттого я, свет, шатуном гляжу,
              Не смыкаю рта деревянного,
              Что от бела дня до полуночи
              "Воротись", - вопю доможирщику,
              Своему ль избяному хозяину.
              Вопия, надорвала я печени -
              Глинобитную печь с теплым дымником.
              Видно, утушке горькой - хозяюшке
              Вековать приведется без селезня!

              Ты, дорога-путинушка дальняя,
              Ярый кремень да супесь горючая,
              Отчего ты, дороженька, куришься,
              Обымаешься копотью каменной?
              Али дождиком ты не умывана,
              Не отерта туманом-ширинкою,
              Али лапоть с клюкой-непоседою
              Больно колют ставерстную спинушку?

              Оттого, человече, я куревом
              Замутилась, как плесо от невода,
              Что по мне проходили солдатушки
              С громобойными лютыми пушками.
              Идучи, они пели: "Лебедушку
              Заклевать солеталися вороны",
              Друг со другом крестами менялися,
              Полагали зароки великие:
              "Постоим-де мы, братцы, за родину,
              За мирскую Микулову пахоту,
              За белицу-весну с зорькой-свеченькой,
              Над мощами полесий затепленной! .."
              Стороною же, рыси лукавее,
              Хоронясь за бугры да валежины,
              Кралась смерть, отмечая на хартии,
              Как ярыга, досрочных покойников.

              Ах ты, ель-кружевница трущобная,
              Не чета ты кликуше осинушке,
              Что от хвойного звона да ладана
              Бьет в ладошки и хнычет по-заячьи.
              Ты ж сплетаешь зеленое кружево,
              От коклюшек ресниц не сдымаючи,
              И ни месяц-проныра, ни солнышко
              Не видали очей твоих девичьих.
              Молви, ёлушка, с горя аль с устали
              Ты верижницей строгою выглядишь?
              Не топор ли тебе примерещился,
              Печь с беленым, развалистым жарником:
              Пышет пламя, с таганом бодается,
              И горишь ты в печище, как грешница?

              Оттого, человече, я выгляжу
              Срубом-церковкой, в пуще забытою,
              Что сегодня солдатская матушка
              Подо мною о сыне молилася:
              Она кликала грозных архангелов,
              Деву-Пятенку с Теплым Николою,
              Припадала, как к зыбке, к валежине,
              Называла валежину Ванюшкой;
              После мох, словно волосы, гладила
              И казала сосцы почернелые...
              Я покрыла ее епитрахилью,
              Как умела родную утешила...
              Слезы ж матери - жито алмазное -
              На пролете склевала кукушица,
              А склевавши, она спохватилася,
              Что не птичье то жито, а божие...
              Я считаю ку-ку покаянные
              И в коклюшках, как в требнике,
              путаюсь.

              (1915)


              * * *

              В этот год за святыми обеднями
              Строже лики и свечи чадней,
              И выходят на паперть последними
              Детвора да гурьба матерей.

              На завалинах рать сарафанная,
              Что ни баба, то горе-вдова;
              Вечерами же мглица багряная
              Поминальные шепчет слова.

              Посиделки, как трапеза братская, -
              Плат по брови, послушней кудель,
              Только изредка матерь солдатская
              Поведет причитаний свирель:

              "Полетай, моя дума болезная,
              Дятлом-птицею в сыр-темен бор..."
              На загуменье ж поступь железная -
              Полуночный Егорьев дозор.

              Ненароком заглянешь в оконницу -
              Видишь въявь, как от северных вод
              Копьеносную звездную конницу
              Страстотерпец на запад ведет,

              Как влачит по ночным перелесицам
              Сполох-конь аксамитный чепрак
              И налобником ясным, как месяцем,
              Брезжит в ельник, пугаючи мрак.

              1915


              ***

              Четыре вдовицы к усопшей пришли...
              (Крича, бороздили лазурь журавли,
              Сентябрь-скопидом в котловин сундуки
              С сынком-листодером ссыпал медяки).

              Четыре вдовы в поминальных платках:
              Та с гребнем, та с пеплом, с рядниной в руках;
              Пришли, положили поклон до земли,
              Опосле с ковригою печь обошли,
              Чтоб печка-лебедка, бела и тепла,
              Как допрежь, сытовые хлебы пекла.

              Посыпали пеплом на куричий хвост,
              Чтоб немочь ушла, как мертвец, на погост,
              Хрущатой рядниной покрыли скамью,
              На одр положили родитель мою.

              Как ель под пилою, вздохнула изба,
              В углу зашепталася теней гурьба,
              В хлевушке замукал сохатый телок,
              И вздулся, как парус, на грядке платок..
              Дохнуло молчанье... Одни журавли,
              Как витязь победу, трубили вдали:

              "Мы матери душу несем за моря,
              Где солнцеву зыбку качает заря,
              Где в красном покое дубовы столы
              От мис с киселем, словно кипень, белы, -
              Там Митрий Солунский, с Миколою Влас
              Святых обряжают в камлот и атлас,
              Креститель Иван с ендовы расписной
              Их поит живой иорданской водой! .."

              Зарделось оконце... Закат-золотарь
              Шасть в избу незваный: принес-де стихарь -
              Умершей обнову, за песни в бору,
              За думы в рассветки, за сказ ввечеру,
              А вынос блюсти я с собой приведу
              Сутёмки, зарянку и внучку-звезду,
              Скупцу ж листодеру чрез мокреть и гать
              Велю золотые ширинки постлать.


              ***

              Лежанка ждет кота, пузан-горшок хозяйку -
              Объявятся они, как в солнечную старь,
              Мурлыке будет блин, а печку-многознайку
              Насытят щаный пар и гречневая гарь.

              В окне забрезжит луч - волхвующая сказка,
              И вербой расцветет ласкающий уют;
              Запечных бесенят хихиканье и пляска,
              Как в заморозки ключ, испуганно замрут.

              Увы, напрасен сон. Кудахчет тщетно рябка,
              Что крошек нет в зобу, что сумрак так уныл -
              Хозяйка в небесах, с мурлыки сшита шапка,
              Чтоб дедовских седин буран не леденил.

              Лишь в предрассветный час лесной, снотворной влагой
              На избяную тварь нисходит угомон,
              Как будто нет Судьбы, и про блины с котягой,
              Блюдя печной дозор, шушукает заслон.


              ***

              Осиротела печь, заплаканный горшок
              С таганом шепчутся, что умерла хозяйка,
              А за окном чета доверчивых сорок
              Стрекочет: "Близок май, про то, дружок, узнай-ка!

              Узнай, что снегири в лесу справляют свадьбу,
              У дятла-кузнеца облез от стука зоб,
              Что, вверивши жуку подземную усадьбу,
              На солнце вылез крот - угрюмый рудокоп,

              Что тянут журавли, что проболталась галка
              Воришке воробью про первое яйцо..."

              Изжаждалась бадья, вихрастая мочалка
              Тоскует, что давно не моется крыльцо.
              Теперь бы плеск воды с веселою уборкой,
              В окне кудель лучей и сказка без конца...
              За печкой домовой твердит скороговоркой
              О том, как тих погост для нового жильца,

              Как шепчутся кресты о вечном, безымянном,
              Чем сумерк паперти баюкает мечту.
              Насупилась изба, и оком оловянным
              Уставилось окно в капель и темноту.
              

              ***

              "Умерла мама" - два шелестных слова.
              Умер подойник с чумазым горшком,
              Плачется кот и понура корова,
              Смерть постигая звериным умом.

              Кто она? Колокол в сумерках пегих,
              Дух живодерни, ведун-коновал,
              Иль на грохочущих пенных телегах
              К берегу жизни примчавшийся шквал?

              Знает лишь маковка ветхой церквушки, -
              В ней поселилась хозяйки душа...
              Данью поминною - рябка в клетушке
              Прочит яичко, соломой шурша.

              В пестрой укладке повойник и бусы
              Свадьбою грезят: "Годов пятьдесят
              Бог насчитал, как жених черноусый
              Выменял нас - молодухе в наряд".

              Время, как шашель, в углу и за печкой,
              Дерево жизни буравит, сосет...
              В звезды конек и в потемки крылечко
              Смотрят и шепчут: "Вернется... придет..."

              Плачет капелями вечер соловый;
              Крот в подземелье и дятел в дупле...
              С рябкиной дремою, ангел пуховый
              Сядет за прялку в кауровой мгле.

              "Мама в раю, - запоет веретенце, -
              Нянюшкой светлой младенцу Христу..."
              Как бы в стихи, золотые, как солнце,
              Впрясть волхвованье и песенку ту?

              Строки и буквы - лесные коряги,
              Ими не вышить желанный узор...
              Есть, как в могилах, душа у бумаги -
              Алчущим перьям глубинный укор.


              ***

              Шесток для кота - что амбар для попа,
              К нему не заглохнет кошачья тропа:
              Зола как перина - лежи, почивай, -
              Приснятся снетки, просяной каравай.

              У матери-печи одно на уме:
              Теплынь уберечь да всхрапнуть в полутьме;
              Недаром в глухой, свечеревшей избе,
              Как парусу в вёдро, дремотно тебе.

              Ой, вороны-сны, у невесты моей
              Не выклевать вам беспотемных очей!
              Летите к мурлыке, на теплый шесток
              Куда не заглянет прожорливый рок,

              Где странники-годы почили золой,
              И бесперечь хнычет горбун-домовой;
              Ужели плакида, запечный жилец,
              Почуял разлуку и сказки конец?

              Кота ж лежебока будите скорей,
              Чтоб был настороже у чутких дверей,
              Мяукал бы злобно и хвост распушил,
              На смерть трясогузую когти острил.


              ***

              Весь день поучатися правде Твоей,
              Как вешнюю озимь, ждать светлых гостей,
              В раю избяном, и в затишье гумна
              Поплакать медово, что будет "она".

              Задремлется деду, лучина замрет -
              Бесплотная гостья в светелку войдет,
              Поклонится Спасу, погладит внучат,
              Как травка лучу, улыбнется на плат:

              Висит, дескать, сирый, хозяйке взамен
              Повыкован венчик из облачных пен:
              Очелье - алмаз, по бокам - изумруд,
              Трех отроков пещных и ангелов труд.

              Петух кукарекнет, забрезжит светец,
              В дверях засияет Медостов венец,
              Пречудный святитель войдет с посошком,
              В пастушьих лапотцах, повитый лучом.

              За ним, умеряючи крыл паруса,
              Предстанет Иван - грозовая краса:
              Он с чашей крестильной, и голубь над ним...
              Всю ночь поучаюсь я тайнам Твоим.

              Заутра у бурой полнее удой,
              У рябки яичко и весел гнедой.
              А там, где святые росою прошли,
              С курлыканьем звонким снуют журавли:

              Чтоб сизые крылья и клюв укрепить,
              Им надо росы благодатной испить.


              ***

              Хорошо ввечеру при лампадке
              Погрустить и поплакать втишок,
              Из резной низколобой укладки
              Недовязанный вынуть чулок.

              Ненаедою-гостем за кружкой
              Усадить на лежанку кота
              И следить, как лучи над опушкой
              Догорают виденьем креста,

              Как бредет позад дремлющих гумен,
              Оступаясь, лохмотница-мгла...
              Всё по-старому: дед, как игумен,
              Спит лохань, и притихла метла.
              Лишь чулок - как на отмели верши,
              И с котом раздружился клубок.
              Есть примета: где милый умерший,
              Там пустует кольцо иль чулок,

              Там божничные сумерки строже.
              Дед безмолвен, провидя судьбу,
              Глубже взор и морщины... О, боже -
              Завтра год, как родная в гробу!


              ***

              Заблудилось солнышко в корбах темнохвойных,
              Износило лапчатый золотой стихарь:
              Не бежит ли красное от людей разбойных,
              Не от злых ли кроется в сутемень да в марь?

              Али корба хвойная с бубенцами шишек,
              С рушниками-зорями просини милей,
              Красики с волвянками слаще звездных пышек.
              И громов размычливей гомон журавлей?

              Эво, на валежине, словно угли в жарнике,
              Половеет лапчатый золотой стихарь...
              Потянули за море витлюки-комарники,
              Нижет перелесица бляшки да янтарь.

              Сядь, моя жадобная, в сарафане сборчатом,
              В камчатом накоснике, за послушный лен, -
              Постучится солнышко под оконцем створчатым
              Шлет-де вестку матушка с тутошних сторон:
              Мы в ответ: "Радехоньки говору то-светному,
              Ходоку от маминой праведной души,
              Здынься по крылечику к жарнику приветному,
              От росы да мокрети лапти обсуши!"

              Полыхнувши золотом, прянет гость в предызбицу,
              Краснобайной сказкою пряху улестит...
              Как игумен в куколе, вечер, взяв кадильницу,
              Складню рощ финифтяных ладаном кадит.

              В домовище матушка... Пасмурной округою
              Водит мглу незрячую поводырка-жуть,
              И в рогожном кузове, словно поп за ругою,
              В сторону то-светную солнце правит путь.


              ***

              От сутёмок до звезд и от звезд до зари
              Бель бересты, зыбь хвой и смолы янтари,

              Перекличка гагар, вод дремучая дремь,
              И в избе, как в дупле, рудо-пегая темь,

              От ловушек и шкур лисий таежный дух,
              За оконцем туман, словно гагачий пух,

              Журавлиный пролет, ропот ливня вдали,
              Над поморьем лесов облаков корабли,

              Над избою кресты благосенных вершин...
              Спят в земле дед и мать, я в потемках один.

              Чую, сеть на стене, самопрялка в углу,
              Как совята с гнезда, загляделись во мглу.

              Сиротеют в укладе шушун и платок,
              И на отмели правит поминки челнок,

              Ель гнусавит псалом: "Яко воск от огня..."
              Далеко до лесного железного дня,

              Когда бор, как кольчужник, доспехом гремит -
              Королевну-зарю полонить норовит.


              ***

              Бродит темень по избе,
              Спотыкается спросонок,
              Балалайкою в трубе
              Заливается бесенок:

              "Трынь, да брынь, да тере-рень..."
              Чу! Заутренние звоны...
              Богородицына тень,
              Просияв, сошла с иконы.

              В дымовище сгинул бес,
              Печь, как старица, вздохнула,
              За окном бугор и лес
              Зорька в сыту окунула.

              Там, минуючи зарю,
              Ширь безвестных плоскогорий,
              Одолеть судьбу-змею
              Скачет пламенный Егорий.

              На задворки вышел Влас
              С вербой, в венчике сусальном.
              Золотой, воскресный час,
              Просиявший в безначальном.


              ***

              Зима изгрызла бок у стога,
              Вспорола скирды, но вдомек
              Буренке пегая дорога
              И грай нахохленных сорок.

              Сороки хохлятся - к капели,
              Дорога пега - быть теплу.
              Как лещ наживку, ловят ели
              Луча янтарную иглу.

              И луч бежит в переполохе,
              Ныряет в хвои, в зыбь ветвей..
              По вечерам коровьи вздохи
              Снотворней бабкиных речей:

              "К весне пошло, на речке глыбко,
              Буренка чует водополь..."
              Изба дремлива, словно зыбка,
              Где смолкли горести и боль.

              Лишь в поставце, как скряга злато,
              Теленье числя и удой,
              Подойник с крынкою щербатой
              Тревожат сумрак избяной.


              ***

              В селе Красный Волок пригожий народ:
              Лебедушки девки, а парни как мед,
              В моленных рубахах, в беленых портах,
              С малиновой речью на крепких губах;

              Старухи в долгушках, а деды - стога,
              Их россказни внукам милей пирога:
              Вспушатся усищи, и киноварь слов
              Выводит узоры пестрей теремов.

              Моленна в селе - семискатный навес:
              До горнего неба семь нижних небес,
              Ступенчаты крыльца, что час, то ступень,
              Всех двадцать четыре - заутренний день.

              Рундук запорожный - пречудный Фавор,
              Где плоть убелится, как пена озер.
              Бревенчатый короб - утроба кита,
              Где спасся Иона двуперстьем креста.

              Озерная схима и куколь лесов
              Хоронят село от людских голосов.
              По Пятничным зорям на хартии вод
              Всевышние притчи читает народ:

              "Сладчайшего гостя готовьтесь принять!
              Грядет он в нощи, яко скимен и тать;
              Будь парнем женатый, а парень как дед..."
              Полощется в озере маковый свет,
              В пеганые глуби уходит столбом
              До сердца земного, где праотцов дом.

              Там, в саванах бледных, соборы отцов
              Ждут радужных чаек с родных берегов:
              Летят они с вестью, судьбы бирючи,
              Что попрана Бездна и Ада ключи.


              ***

              Коврига свежа и духмяна,
              Как росная пожня в лесу,
              Пушист у кормилицы мякиш
              И бел, как береста, испод.

              Она - избяное светило,
              Лучистее детских кудрей,
              В чулан загляни ненароком -
              В лицо тебе солнцем пахнёт.

              И в час, когда сумерки вяжут,
              Как бабка, косматый чулок,
              И хочется маленькой Маше
              Сытового хлебца поесть -

              В ржаном золотистом сиянье
              Коврига лежит на столе,
              Ножу лепеча: "Я готова
              Себя на закланье принесть".

              Кусок у малютки в подоле -
              В затоне рыбачий карбас:
              Поломана мачта, пучиной
              Изгрызены днище и руль, -

              Но светлая радость спасенья,
              Прибрежная тишь после бурь
              Зареют в ребяческих глазках,
              Как вёдреный, синий июль.


              ***

              Вешние капели, солнопек и хмара,
              На соловом плесе первая гагара,

              Дух хвои, бересты, проглянувший щебень,
              Темью сонь-липуша, россказни да гребень.

              Тихий, мерный ужин, для ночлега лавка,
              За оконцем месяц - божья камилавка,

              Сон сладимей сбитня, петухи спросонок,
              В зыбке снегиренком пискнувший ребенок,

              Над избой сутемки - дедовская шапка,
              И в углу божничном с лестовкою бабка,

              От печного дыма ладан пущ сладимый,
              Молвь отшельниц-елей: "Иже херувимы!."

              Вновь капелей бусы, солнопека складень,
              Дум - гагар пролетных не исчислить за день.

              Пни - лесные деды, в дуплах гуд осиный,
              И от лыж пролужья на тропе лосиной.


              ***

              Ворон грает к теплу, а сорока - к гостям,
              Ель на полдень шумит - к звероловным вестям.

              Если полоз скрипит, конь ушами прядет -
              Будет в торге урон и в кисе недочет.

              Если прыскает кот и зачешется нос -
              У зазнобы рукав полиняет от слез.

              А над рябью озер прокричит дребезда -
              Полонит рыбака душегубка вода.

              Дятел угол долбит - загорится изба,
              Доведет до разбоя детину гульба.

              Если девичий лапоть ветшает с пяты -
              Не доесть и блина, как наедут сваты.

              При запалке ружья в уши кинется шум -
              Не выглаживай лыж, будешь лешему кум.

              Семь примет к мертвецу, но про них не теперь -
              У лесного жилья зааминена дверь,

              Под порогом зарыт "богородицын сон", -
              От беды-худобы нас помилует он.


              РОЖЕСТВО ИЗБЫ

              От кудрявых стружек тянет смолью,
              Духовит, как улей, белый сруб.
              Крепкогрудый плотник тешет колья,
              На слова медлителен и скуп.

              Тёпел паз, захватисты кокоры,
              Крутолоб тесовый шоломок.
              Будут рябью писаны подзоры
              И лудянкой выпестрен конек.

              По стене, как зернь, пройдут зарубки:
              Сукрест, лапки, крапица, рядки,
              Чтоб избе-молодке в красной шубке
              Явь и сонь мерещились - легки.

              Крепкогруд строитель-тайновидец,
              Перед ним щепа как письмена:
              Запоет резная пава с крылец,
              Брызнет ярь с наличника окна.

              И когда оческами кудели
              Над избой взлохматится дымок -
              Сказ пойдет о красном древоделе
              По лесам, на запад и восток.

              1915  1916


              * * *

              Пушистые, теплые тучи,
              Над плесом соловая марь.
              За гатью, где сумрак дремучий,
              Трезвонит Лесной Пономарь.

              Плывут вечевые отгулы...
              И чудится: витязей рать,
              Развеся, по ельнику тулы,
              Во мхи залегла становать.

              Осенняя явь Обонежья,
              Как сказка, баюкает дух.
              Чу, гул... Не душа ли медвежья
              На темень расплакалась вслух?

              Иль чует древесная сила,
              Провидя судьбу наперед,
              Что скоро железная жила
              Ей хвойную ризу прошьет?

              Зовут эту жилу Чугункой, -
              С ней лихо и гибель во мгле...
              Подъёлыш с ольховой лазункой
              Таятся в родимом дупле.

              Тайга - боговидящий инок,
              Как в схиму, закуталась в марь.
              Природы великий поминок
              Вещает Лесной Пономарь.

              1915  1916


              * * *

              Обозвал тишину глухоманью,
              Надругался над белым "молчи",
              У креста простодушною данью
              Не поставил сладимой свечи.

              В хвойный ладан дохнул папиросой
              И плевком незабудку обжег.
              Зарябило слезинками плесо,
              Сединою заиндевел мох.

              Светлый отрок - лесное молчанье,
              Помолясь на заплаканный крест,
              Закатилось в глухое скитанье
              До святых, незапятнанных мест.

              Заломила черемуха руки,
              К норке путает след горностай...
              Сын железа и каменной скуки
              Попирает берестяный рай.

              1915  1916


              ВРАЖЬЯ СИЛА

              Возят щебень, роют рвы,
              Понукают лошадёнок,
              От встревоженной травы
              Дух идет, горюч и тонок.

              В лысый пень оборотясь,
              На людей дивится леший:
              Где дремали топь и грязь,
              Там снуют ездок и пеший.

              И береза, зелень кос
              Гребню ветра подставляя,
              Как вдова, бледна от слез -
              Тяжела-де участь злая.

              Камни - очи луговин
              От тоски посоловели,
              Прячут изморозь седин
              Под кокошниками ели.

              И звериный бог Медост
              Пришлецам грозит корягой:
              Мол, пробыть до первых звезд,
              Опосля уйти ватагой.

              Вот и звезды, как грибы,
              На опушке туч буланых...
              Вторя снам лесной избы,
              Дед бранит гостей незваных:

              "Принесло лихую рать,
              Зайцу филина-соседа! .."
              И с божницы богомать
              Смотрит жалостно на деда.

              А над срубленной сосной,
              Где комарьи зой и плясы,
              "Со святыми упокой", -
              Шепчет сумрак седовласый.

              1915  1916


              * * *

              Льнянокудрых тучек бег -
              Перед вёдреным закатом.
              Детским телом пахнет снег,
              Затененный пнем горбатым.

              Луч - крестильный образок
              На валежину повешен,
              И ребячий голосок
              За кустами безутешен.

              Под березой зыбки скрип,
              Ельник в маревных пеленках...
              Кто родился иль погиб
              В льнянокудрых сутеменках?

              И кому, склонясь, козу
              Строит зорька-повитуха? ..
              "Поспрошай куму-лозу", -
              Шепчет пихта, как старуха.

              И лоза, рядясь в кудель,
              Тайну светлую открыла:
              "На заранке я апрель
              В снежной лужице крестила".

              (1916)


              СЛЕЗНЫЙ ПЛАТ

              Не пава перо обронила,
              Обронила мать солдатская платочек,
              При дороженьке слезный утеряла.
              А и дождиком плата не мочит,
              Подкопытным песком не заносит...
              Шел дорогой удалый разбойник,
              На платок, как на злато, польстился -
              За корысть головой поплатился.
              Проезжал посиделец гостиный,
              Потеряшку почел за прибыток -
              Получил перекупный убыток...
              Пробирался в пустыню калика,
              С неугасною свеченькой в шуйце,
              На устах с тропарем перехожим;
              На платок он умильно воззрился,
              Величал его честной слезницей:
              "Ай же плат, много в устье морское
              Льется речек, да счет их известен,
              На тебе ж, словно рос на покосе,
              Не исчислить болезных слезинок!
              Я возьму тебя в красную келью
              Пеленою под Гуриев образ,
              Буду Гурию-Свету молиться
              О солдате в побоище смертном,
              Чтобы вражья поганая сабля
              При замашке закал потеряла,
              Пушки-вороны песенной думы
              Не вспугнули бы граем железным,
              Чтоб полесная яблоня-песня,
              Чьи цветы плащаницы духмяней,
              На Руси, как веха, зеленела
              И казала бы к раю дорогу!"

              (1916)


              * * *

              Под низкой тучей вороний грай,
              За тучей брезжит господний рай.
              Вороньи пени на горний свет
              Под образами прослышал дед.

              Он в белой скруте, суров пробор,
              Во взоре просинь и рябь озер...
              Не каркай, ворон, тебе на снедь
              Речное юдо притащит сеть!

              Поделят внуки счастливый лов,
              Глазастых торпиц, язей, сигов...
              Земля погоста - притин от бурь,
              Душа, как рыба, всплеснет в лазурь.

              Не будет деда, но будет сказ,
              Как звон кувшинок в лебяжий час,
              Когда в просонки и в хмару вод
              Влюбленный лебедь подруг ведет...

              Дыряв и хлябок небесный плат,
              Лесным гарищем чадит закат.
              Изба как верша... Лучу вослед
              В то-светный сумрак отходит дед.

              (1916)


              ***

              Есть горькая супесь, глухой чернозем,
              Смиренная глина и щебень с песком,
              Окунья земля, травяная медынь,
              И пегая охра, жилица пустынь.

              Меж тучных, глухих и скудельных земель
              Есть матерь-земля, бытия колыбель,
              Ей пестун судьба, вертоградарь же - бог,
              И в сумерках жизни к ней нету дорог.

              Лишь дочь ее, Нива, в часы бороньбы
              Как свиток являет глаголы судьбы, -
              Читает их пахарь, с ним некто Другой,
              Кто правит огнем и мужицкой душой.

              Мы внуки земли и огню родичи,
              Нам радостны зори и пламя свечи,
              Язвит нас железо, одежд чернота,
              И в памяти нашей лишь радуг цвета.

              В кручине по крыльям, пригожих лицом
              Мы "соколом ясным" и "павой" зовем.
              Узнайте же ныне: на кровле конек
              Есть знак молчаливый, что путь наш далек.

              Изба - колесница, колеса - углы,
              Слетят серафимы из облачной мглы,
              И Русь избяная - несметный обоз! -
              Вспарит на распутье взывающих гроз...

              Сметутся народы, иссякнут моря,
              Но будет шелками расшита заря, -
              То девушки наши, в поминок векам,
              Расстелют ширинки по райским лугам.


              ***

              У розвальней - норов, в телеге же - ум,
              У карего много невыржанных дум.

              Их ведает стойло да дед-дворовик,
              Что кажет лишь твари мерцающий лик.

              За скотьей вечерней в потемках хлева,
              Плачевнее ветра овечья молва.

              Вздыхает каурый, как грешный мытарь:
              "В лугах твоих буду ли, Отче и Царь?

              Свершатся ль мои подъяремные сны,
              И, взвихрен, напьюсь ли небесной волны? .."

              За конскою думой кому уследить?
              Она тишиною спрядается в нить.

              Из нити же время плетет невода,
              Чтоб выловить жребий, что светел всегда.

              Прообраз всевышних крылатых коней -
              Смиренный коняга, страж жизни моей.

              С ним радостней труд, благодатней посев,
              И смотрит ковчегом распахнутый хлев.

              Взыграет прибой, и помчится ковчег,
              Под парусом ясным, как тундровый снег.

              Орлом огнезобым взметнется мой конь,
              И сбудется дедов дремучая сонь!


              ***

              Звук ангелу собрат, бесплотному лучу,
              И недруг топору, потемкам и сычу.
              В предсмертном "ы-ы-ы!.." таится полузвук,
              Он каплей и цветком уловится, как стук.
              Сорвется капля вниз, и вострепещет цвет,
              Но трепет не глагол, и в срыве звука нет.

              Потемки с топором и правнук ночи - сыч
              В обители лесов поднимут хищный клич,
              Древесной крови дух дойдет до божьих звезд,
              И сирины в раю слетят с алмазных гнезд,
              Но крик железа глух и тяжек, как валун,
              Ему не свить гнезда в блаженной роще струн.

              Над зыбкой, при свече, старуха запоет,
              Дитя, как злак росу, впивает певчий мед,
              Но древний рыбарь-сон, чтоб лову не скудеть,
              В затоне тишины созвучьям ставит сеть.

              В бору, где каждый сук - моленная свеча,
              Где хвойный херувим льет чашу из луча,
              Чтоб напоить того, кто голос уловил
              Кормилицы мирской и пестуньи могил,
              Там, отроку-цветку лобзание даря,
              Я слышал, как заре откликнулась заря,
              Как вспел петух громов и в вихре крыл возник,
              Подобно рою звезд, многоочитый лик...

              Миг выткал пелену, видение темня,
              Но некая свирель томит с тех пор меня;
              Я видел звука лик и музыку постиг,
              Даря уста цветку, без ваших ржавых книг!


              ***

              Где пахнет кумачом - там бабьи посиделки,
              Медынью и сурьмой - девичий городок...
              Как пряжа, мерен день, и солнечные белки,
              Покинув райский бор, уселись на шесток.

              Беседная изба - подобие вселенной:
              В ней шолом - небеса, полати - Млечный Путь,
              Где кормчему уму, душе многоплачевной
              Под веретенный клир усладно отдохнуть.

              Неизреченен дух и несказанна тайна
              Двух чаш, двух свеч, шести очей и крыл!
              Беседная изба на свете не случайна -
              Она Судьбы лицо, преддверие могил.

              Мужицкая душа, как кедр зелено-темный,
              Причастье божьих рос неутолимо пьет:
              О, радость - быть простым, носить кафтан посконный
              И тельник на груди, сладимей диких сот!

              Индийская земля, Египет, Палестина -
              Как олово в сосуд, отлились в наши сны.
              Мы братья облаков, и савана холстина -
              Наш верный поводырь в обитель тишины.

              1916


              ПОДДОННЫЙ ПСАЛОМ

              Что напишу и что реку, о господи!
              Как лист осиновый все писания,
              Все книги и начертания:
              Нет слова неприточного,
              По звуку неложного, непорочного;
              Тяжелы душе писанья видимые,
              И железо живет в буквах библий!

              О душа моя - чудище поддонное,
              Стоглавое, многохвостое, тысячепудовое,
              Прозри и виждь: свет брезжит!
              Раскрылась лилия, что шире неба,
              И колесница Зари Прощения
              Гремит по камням небесным!
              О ясли рождества моего,
              Теплая зыбка младенчества,
              Ясная келья отрочества,
              Дуб, юность мою осеняющий,
              Дом крепкий, пространный и убранный,
              Училище красоты простой
              И слова воздушного -
              Как табун белых коней в тумане.
              О родина моя земная, Русь буреприимная!
              Ты прими поклон мой вечный, родимая,
              Свечу мою, бисер слов любви неподкупной,
              Как гора необхватной,
              Свежительной и мягкой,
              Как хвойные омуты кедрового моря!
              Вижу тебя не женой, одетой в солнце,
              Не схимницей, возлюбившей гроб и шорохи часов безмолвия,
              Но бабой-хозяйкой, домовитой и яснозубой,
              С бедрами как суслон овсяный,
              С льняным ароматом от одежды...
              Тебе только тридцать три года -
              Возраст Христов лебединый,
              Возраст чайки озерной,
              Век березы, полной ярого, сладкого сока!..
              Твоя изба рудо-желта,
              Крепко срублена, смольностенна,
              С духом семги и меда от печи,
              С балагуром-котом на лежанке
              И с парчовою сказкой за пряжей.
              Двор твой светл и скотинушкой тучен,
              Как холстами укладка невесты;
              У коров сытно-мерная жвачка,
              Липки сахарно-белы удои,
              Шерсть в черед с роговицей линяет,
              А в глазах человеческий разум;
              Тишиною вспоенные овцы
              Шелковистее ветра лесного;
              Сыты кони овсяной молитвой
              И подкованы веры железом;
              Ель Покоя жилье осеняет,
              А в ветвях ее Сирин гнездится:
              Учит тайнам глубинным хозяйку,
              Как взмесить нежных красок опару,
              Дрожжи звуков всевышних не сквасить.
              Чтобы выпечь животные хлебы,
              Пищу жизни, вселенское брашно...

              Побывал я под чудною елью
              И отведал животного хлеба,
              Видел горницу с полкой божничной,
              Где лежат два ключа золотые:
              Первый ключ от Могущества Двери,
              А другой от Ворот Воскрешенья...
              Боже, сколько алчущих скрипа петель,
              Взмаха створов дверных и воротных,
              Миллионы веков у порога,
              Как туманов полки над поморьем,
              Как за полночью лед ледовитый!..

              Есть моря черноводнее вара,
              Липче смол и трескового клея
              И недвижней стопы Саваофа:
              От земли, словно искра из горна,
              Как с болот цвет тресты пуховейной,
              Возлетает душевное тело,
              Чтоб низринуться в черные воды -
              В те моря без теченья и ряби;
              Бьется тело воздушное в черни,
              Словно в ивовой верше лососка;
              По борьбе же и смертном биенье
              От души лоскутами спадает.
              Дух же - светлую рыбью чешуйку,
              Паутинку луча золотого -
              Держит вар безмаячного моря:
              Под пятой невесомой не гнется
              И блуждает он, сушей болея...
              Но едва материк долгожданный,
              Как слеза за ресницей, забрезжит,
              Дух становится сохлым скелетом,
              Хрупче мела, трухлявее трута,
              С серым коршуном-страхом в глазницах,
              Смерть вторую нежданно вкушая.

              Боже, сколько умерших миров,
              Безымянных вселенских гробов!
              Аз Бог Ведаю Глагол Добра -
              Пять знаков чище серебра;
              За ними вслед: Есть Жизнь Земли -
              Три буквы - с златом корабли,
              И напоследки знак Фита -
              Змея без жала и хвоста...
              О, боже сладостный, ужель я в малый миг
              Родимой речи таинство постиг,
              Прозрел, что в языке поруганном моем
              Живет Синайский глас и вышний трубный гром,
              Что песню мужика "Во зеленых лузях"
              Создать понудил звук и тайнозренья страх?!

              По Морю морей плывут корабли с золотом:
              Они причалят к пристани того, кто братом зовет Сущего,
              Кто, претерпев телом своим страдание,
              Всё телесное спасет от гибели
              И явится Спасителем мира.


              Приложитесь ко мне, братья,
              К язвам рук моих и ног:
              Боль духовного зачатья
              Рождеством я перемог!

              Он родился - цветик алый,
              Долгочаемый младень:
              Серый камень, сук опалый
              Залазурились, как день.

              Снова голубь Иорданский
              Над землею воспарил:
              В зыбке липовой крестьянской
              Сын спасенья опочил.

              Бельте, девушки, холстины,
              Печь топите для ковриг:
              Легче отблеска лучины
              К нам слетит Архистратиг.

              Пир мужицкий свят и мирен
              В хлебном Спасовом раю,
              Запоет на ели Сирин:
              Баю-баюшки-баю.

              От звезды до малой рыбки
              Всё возжаждет ярых крыл,
              И на скрип вселенской зыбки
              Выйдут деды из могил.

              Станет радуга лампадой,
              Море - складнем золотым,
              Горн потухнувшего ада -
              Полем ораным мирским.

              По тому ли хлебоборью
              Мы, как изморозь весной,
              Канем в Спасово поморье
              Пестрядинною волной.

              1916


              * * *

              О ели, родимые ели, -
              Раздумий и ран колыбели,
              Пир брачный и памятник мой,
              На вашей коре отпечатки,
              От губ моих жизней зачатки,
              Стихов недомысленный рой.

              Вы грели меня и питали,
              И клятвой великой связали -
              Любить Тишину-богомать.
              Я верен лесному обету,
              Баюкаю сердце: не сетуй,
              Что жизнь как болотная гать,

              Что умерли юность и мама,
              И ветер расхлябанной рамой,
              Как гроб забивают, стучит,
              Что скуден заплаканный ужин,
              И стих мой под бурей простужен,
              Как осенью листья ракит, -

              В нем сизо-багряные жилки
              Запекшейся крови, - подпилки
              И критик ее не сотрут.
              Пусть давят томов Гималаи -
              Ракиты рыдают о рае,
              Где вечен листвы изумруд.

              Пусть стол мой и лавка-кривуша -
              Умершего дерева души -
              Не видят ни гостя, ни чаш, -
              Об Индии в русской светелке,
              Где все разноверья и толки,
              Поет, как струна, карандаш.

              Там юных вселенных зачатки -
              Лобзаний моих отпечатки -
              Предстанут, как сонмы богов.
              И ели, пресвитеры-ели,
              В волхвующей хвойной купели
              Омоют громовых сынов.

              1916 (?)


              БЕЛАЯ ИНДИЯ

              На дне всех миров, океанов и гор
              Хоронится сказка - алмазный узор,
              Земли талисман, что всевышний носил
              И в Глуби Глубин, наклонясь, обронил.
              За ладанкой павий летал Гавриил
              И тьмы громокрылых взыскующих сил, -
              Обшарили адский кромешный сундук
              И в Смерть открывали убийственный люк,
              У Времени-скряги искали в часах,
              У Месяца в ухе, у Солнца в зубах;
              Увы! Схоронился "в нигде" талисман,
              Как господа сердце - немолчный таран! ..

              Земля - Саваофовых брашен кроха,
              Где люди ютятся средь терний и мха,
              Нашла потеряшку и в косу вплела,
              И стало Безвестное - Жизнью Села.

              Земная морщина - пригорков мозоли,
              За потную пашней - дубленое поле,
              За полем лесок, словно зубья гребней, -
              Запуталась тучка меж рябых ветвей,
              И небо - Микулов бороздчатый глаз
              Смежает ресницы - потемочный сказ;
              Реснитчатый пух на деревню ползет -
              Загадок и тайн золотой приворот.
              Повыйди в потемки из хмарой избы -
              И вступишь в поморье господней губы,
              Увидишь Предвечность - коровой она
              Уснула в пучине, не ведая дна.
              Там ветер молочный поет петухом,
              И Жалость мирская маячит конем,
              У Жалости в гриве овечий ночлег,
              Куриная пристань и отдых телег:
              Сократ и Будда, Зороастр и Толстой,
              Как жилы, стучатся в тележный покой.
              Впусти их раздумьем - и въявь обретешь
              Ковригу Вселенной и Месячный Нож -
              Нарушай ломтей, и Мирская душа
              Из мякиша выйдет, крылами шурша.
              Таинственный ужин разделите вы,
              Лишь Смерти не кличьте - печальной вдовы...

              В потемки деревня - Христова брада,
              Я в ней заблудиться готов навсегда,
              В живом чернолесье костер разложить
              И дикое сердце, как угря, варить,
              Плясать на углях и себя по кускам
              Зарыть под золою в поминок векам,
              Чтоб Ястребу-духу досталась мета -
              Как перепел алый, Христовы уста!
              В них тридцать три зуба - жемчужных горы,
              Язык - вертоград, железа же - юры,
              Где слюнные лоси, с крестом меж рогов,
              Пасутся по взгорьям иссопных лугов...

              Ночная деревня - преддверие Уст...
              Горбатый овин и ощеренный куст
              Насельников чудных, как струны, полны...
              Свершатся ль, господь, огнепальные сны!
              И морем сермяжным, к печным берегам
              Грома-корабли приведет ли Адам,
              Чтоб лапоть мозольный, чумазый горшок
              Востеплили очи - живой огонек,
              И бабка Маланья, всем ранам сестра,
              Повышла бы в поле ясней серебра
              Навстречу Престолам, Началам, Властям,
              Взывающим солнцам и трубным мирам! ..

              О, ладанка божья - вселенский рычаг,
              Тебя повернет не железный Варяг,
              Не сводня-перо, не сова-звездочет -
              Пяту золотую повыглядел кот,
              Колдунья-печурка, на матице сук!..
              К ушам прикормить бы зиждительный Звук,
              Что вяжет, как нитью, слезинку с луной
              И скрип колыбели - с пучиной морской,
              Возжечь бы ладони - две павьих звезды,
              И Звук зачерпнуть, как пригоршню воды,
              В трепещущий гром, как в стерляжий садок,
              Уста окунуть и причастьем молок
              Насытиться всласть, миллионы веков
              Губы не срывая от звездных ковшов! ..

              На дне всех миров, океанов и гор
              Цветет, как душа, адамантовый бор, -
              Дорога к нему с Соловков на Тибет,
              Чрез сердце избы, где кончается свет,
              Где бабкина пряжа - пришельцу веха:
              Нырни в веретенце, и нитка-леха
              Тебя поведет в Золотую Орду,
              Где Ангелы варят из радуг еду, -
              То вещих раздумий и слов пастухи,
              Они за таганом слагают стихи,
              И путнику в уши, как в овчий загон,
              Сгоняют отары - волхвующий звон.
              Но мимо тропа, до кудельной спицы,
              Где в край "Невозвратное" скачут гонцы,
              Чтоб юность догнать, душегубную бровь...
              Нам к бору незримому посох - любовь,
              Да смертная свечка, что пахарь в перстах
              Держал пред кончиной, - в ней сладостный страх
              Низринуться в смоль, в адамантовый гул...
              Я первенец Киса, свирельный Саул,
              Искал пегоухих отцовских ослиц
              И царство нашел многоценней златниц:
              Оно за печуркой, под рябым горшком,
              Столетия мерит хрустальным сверчком.

              1916 (?)


              * * *

              Печные прибои пьянящи и гулки,
              В рассветки, в косматый потемочный час,
              Как будто из тонкой серебряной тулки
              В ковши звонкогорлые цедится квас.

              В полях маета, многорукая жатва,
              Соленая жажда и оводный пот.
              Квасных переплесков свежительна дратва,
              В них раковин влага, кувшинковый мед.

              И мнится за печью седое поморье,
              Гусиные дали и просырь мереж...
              А дед запевает о Храбром Егорье,
              Склонив над иглой солодовую плешь.

              Неспора починка, и стёг неуклюжий,
              Да море незримое нудит иглу...
              То Индия наша, таинственный ужин,
              Звенящий потирами в красном углу.

              Печные прибои баюкают сушу,
              Смывая обиды и горестей след.
              "В раю упокой Поликарпову душу", -
              С лучом незабудковым шепчется дед.

              1916(?)


              * * *

              Под древними избами, в красном углу,
              Находят распятье, алтын и иглу -
              Мужицкие Веды: мы распяты все,
              На жернове - мельник, косарь - на косе,
              И куплены медью из оси земной,
              Расшиты же звездно господней иглой.
               Мы - кречетов стая, жар-птицы, орлы,
              Нам явственны бури и вздохи метлы:
              В метле есть душа - деревянный божок,
              А в буре Илья - громогласный пророк...
              У божьей иглы не измерить ушка,
              Мелькает лишь нить - огневая река...
              Есть пламенный лев, он в мужицких крестцах,
              И рык его чуется в ярых родах,
              Когда роженичный заклятый пузырь
              Мечом рассекает дитя-богатырь...
              Есть черные дни - перелет воронят,
              То бог за шитьем оглянулся назад -
              И в душу народа вонзилась игла...
              Нас манят в зенит городов купола,
              В коврижных поморьях звенящий баркас
              Сулится отплыть в горностаевый сказ,
              И нож семьянина, ковригу деля,
              Как вал ударяет о грудь корабля.
              Ломоть черносошный - то парус, то руль,
              Но зубы как чайки у Стёп и Акуль -
              Слетятся к обломкам и правят пиры...
              Мы сеем и жнем до урочной поры,
              Пока не привел к пестрядным берегам
              Крылатых баркасов нетленный Адам.

               1916(?)


              * * *

              Шепчутся тени-слепцы:
              "Я от рожденья незрячий".
              - "Я же ослепла в венцы,
              В солнечный пир новобрачий".

              "Дед мой - бродяга-фонарь,
              Матерь же - искра-гулеха..."
              - "Помню я сосен янтарь,
              Росные утрени моха".

              "Взломщик походку мне дал,
              Висельник - шею цыплячью..."
              Призраки, вас я не звал
              Бить в колотушку ребячью!

              Висельник, сядь на скамью,
              Девушке место, где пряжа.
              Молвите: в божьем раю
              Есть ли надпечная сажа?

              Есть ли куриный Царьград,
              В теплой соломе яичко,
              Сказок и шорохов клад,
              Кот с диковинною кличкой?

              Бабкины спицы там есть,
              Песье ворчанье засова? ..
              В тесных вратах не пролезть
              С милой вязанкой былого.

              Ястреб, что смертью зовут,
              Город похитил куриный,
              Тени-слепцы поведут
              Душу дорогою длинной.

              Только ужиться ль в аду
              Сердцу теплее наседки, -
              В келью поэта приду
              Я в золотые последки.

              К кудрям пытливым склонюсь,
              Тайной дохну на ресницы,
              Та же бездонная Русь
              Глянет с упорной страницы.

              Светлому внуку незрим,
              Дух мой в чернильницу канет
              И через тысячу зим
              Буквенным сирином станет.

              1916 (?)


              ***

              Я родился в вертепе,
              В овчем теплом хлеву,
              Помню синие степи
              И ягнячью молву.

              По отцу-древоделу
              Я грущу посейчас.
              Часто в горенке белой
              Посещал кто-то нас, -

              Гость крылатый, безвестный,
              Непостижный уму, -
              "Здравствуй, тятенька крестный", -
              Лепетал я ему.

              Гасли годы, всё реже
              Чаровала волшба,
              Под лесной гул и скрежет
              Сиротела изба.

              Стали цепче тревоги,
              Нестерпимее страх,
              Дьявол злой, тонконогий
              Объявился в лесах.

              Он списал на холстину
              Ель, кремли облаков;
              И познал я кончину
              Громных отрочьих снов.

              Лес, как призрак, заплавал,
              Умер агнчий закат,
              И увел меня дьявол
              В смрадный, каменный ад.

              Там газеты-блудницы,
              Души книг, души струн...
              Где ты, гость светлолицый,
              Крестный мой - Гамаюн?

              Взвыли грешные тени:
              Он бумажный, он наш....
              Но прозрел я ступени
              В божий певчий шалаш.

              Вновь молюсь я, как ране,
              Тишине избяной,
              И к шестку и к лохани
              Припадаю щекой:

              О, простите, примите
              В рай запечный меня!
              Вяжут алые нити
              Зори - дщери огня.

              Древодельные стружки
              Точат ладанный сок,
              И мурлычет в хлевушке
              Гамаюнов рожок.

              1916(?)


              ***

              Господи, опять звонят,
              Вколачивают гвозди голгофские,
              И тобою попранный починяют ад
              Сытые кутейные московские!

              О душа, невидимкой прикинься,
              Притаись в ожирелых свечах,
              И увидишь, как Распутин на антиминсе
              Пляшет в жгучих, похотливых сапогах,

              Как в потире купаются бесенята,
              Надовратный голубь вороном стал,
              Чтобы выклевать у тебя, распятый,
              Сон ресниц и сердце-опал.

              Как же бежать из преисподней,
              Где стены из костей и своды из черепов?
              Ведь в белых яблонях без попов
              Совершается обряд господний.

              Ведь пичужка с глазком васильковым
              Выше библий, тиар и порфир...
              Ждут пришельца в венце терновом
              Ад заводский и гиблый трактир.

              Он же, батюшка, в покойчике сосновом,
              У горбатой Домны в гостях,
              Всю деревню радует словом
              О грядущих золотых мирах.

              И деревня - Красная ляга -
              Захмелела под звон берез...
              Знать, и смертная роспита баклага
              За тебя, буревестный Христос.

              1916 (?)


              * * *

              Плач дитяти через поле и реку,
              Петушиный крик, как боль, за версты,
              И паучью поступь, как тоску,
              Слышу я сквозь наросты коросты.

              Острупела мать сыра земля,
              Загноились ландыши и арфы,
              Нет Марии и вифанской Марфы
              Отряхнуть пушинки с ковыля, -

              Чтоб постлать Возлюбленному ложе,
              Пыльный луч лозою затенить.
              Распростерлось небо рваной кожей, -
              Где ж игла и штопальная нить?

              Род людской и шила недомыслил,
              Чтоб заплатать бездну или ночь;
              Он песчинки по Сахарам числил,
              До цветистых выдумок охоч.

              Но цветы, как время, облетели.
              Пляшет сталь, и рыкает чугун.
              И на дымно-закоптелой ели
              Оглушенный плачет Гамаюн.

              1916  1917


              * * *

              Я - древо, а сердце - дупло,
              Где Сирина-птицы зимовье,
              Поет он - и сени светло,
              Умолкнет - заплачется кровью.

              Пустынею глянет земля,
              Золой - власяничное солнце,
              И, умной листвой шевеля,
              Я слушаю тяжкое донце.

              То смерть за кромешным станком
              Вдевает в усновище пряжу,
              Чтоб выткать карающий гром -
              На грешные спины поклажу.

              Бередят глухие листы, -
              В них оцет, анчарные соки,
              Но небо затеплит кресты -
              Сыновности отблеск далекий,

              И птица в сердечном дупле
              Заквохчет, как дрозд на отлете,
              О жертвенной, красной земле,
              Где камни - взалкавшие плоти.

              Где Музыка в струнном шатре
              Томится печалью блаженной
              О древе - глубинной заре
              С листвою яровчато-пенной.

              Невеста, я древо твое,
              В тени моей песни-олени;
              Лишь браком святится жилье,
              Где сиринный пух по колени.

              Явися и в дебрях возляг,
              Окутайся тайной громовой,
              Чтоб плод мой созрел и отмяк -
              Микулово, бездное слово!

              1916  1917


              * * *

              Счастье бывает и у кошки -
              Котеночек - пух медовый,
              Солнопек в зализанной плошке,
              Где звенит пчелой душа коровы.

              Радостью полнится и рябка,
              Яйцом в пеклеванной соломе,
              И веселым лаем Арапка
              О своей конуре - песьем доме.

              Горем седеет и муха -
              Одиночкой за зимней рамой...
              Песнописцу в буквенное брюхо
              Низвергают воды Ганг и Кама.

              И, внимая трубам вод всемирных,
              Рад поэт словесной бурной пене, -
              То прибой, поход на ювелирных
              Мастерочков рифм - собак на сене.

              "Гам, гам, гам", - скулят газеты, книги,
              Магазины Вольфа и Попова...
              Нужны ль вам мои стихи-ковриги,
              Фолиант сермяжный и сосновый?

              Расцветает скука беленою
              На страницах песьих, на мольбертах;
              Зарождать жар-птицу, роха, сою
              Я учусь у рябки, а не в Дерптах.

              Нежит солнце киску и Арапку,
              Прививает оспу умной твари;
              Под лучами пучится, как шапка,
              Мякоть мысли. Зреет гуд комарий.

              Треснет тишь - бу(ма)жная скорлупка,
              И стихи, как выводок фрегатов,
              Вспенят глубь, где звукоцвета губка
              Тянет стебель к радугам закатов...

              Счастье быть коровой, мудрой кошкой,
              В молоке ловить улыбки солнца...
              Погрусти, мой друг, еще немножко
              У земного тусклого оконца.

              1916  1917


              * * *

              Вылез тулуп из чулана
              С летних просонок горбат:
              "Я у татарского хана
              Был из наряда в наряд.

              Полы мои из Бухары
              Род растягайный ведут,
              Пазухи - пламя Сахары
              В русскую стужу несут.

              Помнит моя подоплека
              Желтый Кашмир и Тибет,
              В шкуре овечьей Востока
              Теплится жертвенный свет.

              Мир вам, Ипат и Ненила,
              Печь с черномазым горшком!
              Плеск звездотечного Нила
              В шорохе слышен моем.

              Я - лежебок из чулана
              В избу зазимки принес...
              Нилу, седым океанам
              Устье - запечный Христос".

              Кто несказанное чает,
              Веря в тулупную мглу,
              Тот наяву обретает
              Индию в красном углу.

              1916  1917


              * * *

              Где рай финифтяный и Сирин
              Поет на ветке расписной,
              Где Пушкин говором просвирен
              Питает дух высокий свой,

              Где Мей яровчатый, Никитин,
              Велесов первенец Кольцов,
              Туда бреду я, ликом скрытен,
              Под ношей варварских стихов.

              Когда сложу свою вязанку
              Сосновых слов, медвежьих дум?
              "К костру готовьтесь спозаранку", -
              Гремел мой прадед Аввакум.

              Сгореть в метельном Пустозерске
              Или в чернилах утонуть?
              Словопоклонник богомерзкий,
              Не знаю я, где орлий путь.

              Поет мне Сирин издалеча:
              "Люби, и звезды над тобой
              Заполыхают красным вечем,
              Где сердце - колокол живой".

              Набат сердечный чует Пушкин -
              Предвечных сладостей поэт...
              Как яблоновые макушки,
              Благоухает звукоцвет.

              Он в белой букве, в алой строчке
              В фазаньи пестрой запятой.
              Моя душа, как мох на кочке,
              Пригрета пушкинской весной.

              И под лучом кудряво-смуглым
              Дремуча глубь торфяников.
              В мозгу же, росчерком округлым,
              Станицы тянутся стихов.

              1916 1917


              * * *

              Олений гусак сладкозвучнее Глинки,
              Стерляжьи молоки Верлена нежней,
              А бабкина пряжа, печные тропинки
              Лучистее славы и неба святей.

              Что небо - несытое, утлое брюхо,
              Где звезды роятся глазастее сов.
              Покорствуя пряхе, два Огненных Духа
              Сплетают мережи на песенный лов.

              Один орлеокий, с крылом лиловатым,
              Пред лаптем столетним слагает свой щит,
              Другой, тихосветный и схожий с закатом,
              Кудельную память жезлом ворошит:

              "Припомни, родная, карельского князя,
              Бобровые реки и куньи леса..."
              В державном граните, в палящем алмазе
              Поют Алконосты и дум голоса.

              Под сон-веретенце печные тропинки
              Уводят в алмаз, в шамаханский узор...
              Как стерлядь в прибое, так в музыке Глинки
              Ныряет душа с незапамятных пор.

              О, русская доля - кувшинковый волос
              И вербная кожа девичьих локтей,
              Есть слухи, что сердце твое раскололось,
              Что умерли прялка и скрипки лаптей.

              Что в куньем раю громыхает Чикаго,
              И Сиринам в гнезда Париж заглянул.
              Не лжет ли перо, не лукава ль бумага,
              Что струнного Спаса пожрал Вельзевул?

              Что бабкина пряжа скуднее Верлена,
              Руслан и Людмила в клубке не живут? ..
              Как морж в солнопек, раздышалися стены, -
              В них глубь океана, забвенье и суд.

              1916  1917


              ЗАСТОЛЬНЫЙ СКАЗ

              Как у нас ли на Святой Руси
              Городища с пригородками,
              Красны села со приселками,
              Белы лебеди с лебедками,
              Добры молодцы с красотками.
              Как молодушки все "ай" да "не замай",
              Старичищам только пару поддавай.
              Наша банища от Камы до Оки,
              Горы с долами - тесовые полки,
              Ковш узорчатый - озерышко Ильмень:
              Святогору сладко париться не лень!

              Ой вы, други, гости званые,
              Сапожки на вас сафьянные,
              Становой кафтан - индийская парча,
              Речь орлиная смела и горяча,
              Сердце-кречет рвется в поймища степей
              Утиц бить да долгоносых журавлей,
              Все вы бровью в соликамского бобра,
              Русской совестью светлее серебра.
              Изреките ж песнослову-мужику,
              Где дорога к скоморошью теремку,
              Где тропиночка в боярский зелен сад, -
              Там под вишеньем зарыт волшебный клад -
              Ключ от песни всеславянской и родной,
              Что томит меня дремучею тоской...
              Аль взаправду успокоился Садко,
              Князь татарский с полонянкой далеко,
              Призакрыл их след, как саваном, ковыль,
              Источили самогуды ржа да пыль,
              И не выйдет к нам царевна в жемчугах,
              С речью пряничной на маковых губах?

              Ой вы, други - белы соколы,
              Лихо есть, да бродит около, -
              Ключ от песни недалеконько зарыт -
              В сердце жаркое пусть каждый постучит:
              Если в сердце золотой, щемящий звон,
              То царевна шлет вам солнечный поклон;
              Если ж в жарком плещут весла-якоря,
              То Садко наш тешит водного царя.
              Русь нетленна, и погостские кресты -
              Только вехи на дороге красоты!
              Сердце, сердце, русской удали жилье,
              На тебя ли ворог точит лезвие,
              Цепь кандальную на кречета кует,
              Чтоб не пело ты, как воды в ледоход,
              Чтобы верба за иконой не цвела,
              Не гудели на Руси колокола,
              И под благовест медовый в вешний день
              Не приснилось тебе озеро Ильмень,
              Не вздыхало б ты от жаркой глубины:
              Где вы, вещие Бояновы сыны?

              (1917)


              СКАЗ ГРЯДУЩИЙ

              Кабы молодцу узорчатый кафтан,
              На сапожки с красной опушью сафьян,
              На порты бы мухояровый камлот -
              Дивовался бы на доброго народ.
              Старики бы помянули старину,
              Бабки - девичью, зеленую весну,
              Мужики бы мне-ка воздали поклон:
              "Дескать, в руку был крестьянский дивный сон,
              Будто белая престольная Москва
              Не опальная кручинная вдова..."
              В тихом Угличе поют колокола,
              Слышны клекоты победного орла:
              Быть Руси в златоузорчатой парче,
              Как пред образом заутренней свече!
              Чтобы девичья умильная краса
              Не топталась, как на травушке роса,
              Чтоб румяны были зори-куличи,
              Сытны варева в муравчатой печи,
              Чтоб родная черносошная изба
              Возглашала бы, как бранная труба:
              "Солетайтесь, белы кречеты, на пир,
              На честное рукобитие да мир!"
              Буй-Тур Всеволод и Темный Василько,
              С самогудами Чурило и Садко,
              Александр Златокольчужный, Невский страж,
              И Микулушка - кормилец верный наш,
              Радонежские Ослябя, Пересвет, -
              Стяги светлые столетий и побед!
              Не забыты вы народной глубиной,
              Ваши облики схоронены избой,
              Смольным бором, голубым березняком,
              Призакрыты алым девичьим платком!..
              Тише, Волга, Днепр Перунов, не гуди, -
              Наших батырей до срока не буди!

              (1917)


              КРАСНАЯ ПЕСНЯ

              Распахнитесь, орлиные крылья,
              Бей, набат, и гремите, грома, -
              Оборвалися цепи насилья,
              И разрушена жизни тюрьма!

              Широки черноморские степи,
              Буйна Волга, Урал златоруд, -
              Сгинь, кровавая плаха и цепи,
              Каземат и неправедный суд!

              За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой
              Идем мы на битву с врагами -
              Довольно им властвовать нами!
              На бой, на бой!

              Пролетела над Русью Жар-птица,
              Ярый гнев зажигая в груди...
              Богородица наша Землица,
              Вольный хлеб мужику уроди!

              Сбылись думы и давние слухи,
              Пробудился Народ-Святогор -
              Будет мед на домашней краюхе
              И на скатерти ярок узор.

              За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой
              Идем мы на битву с врагами -
              Довольно им властвовать нами!
              На бой, на бой!

              Хлеб да соль, Костромич и Волынец,
              Олончанин, Москвич, Сибиряк!
              Наша Волюшка - божий гостинец -
              Человечеству светлый маяк!

              От Байкала до теплого Крыма
              Расплеснется ржаной Океан...
              Ослепительней риз серафима
              Заревой Святогоров кафтан.

              За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой
              Идем мы на битву с врагами -
              Довольно им властвовать нами!
              На бой, на бой!

              Ставьте ж свечи Мужицкому Спасу!
              Знанье - брат, и наука - сестра.
              Лик пшеничный с брадой солнцевласой -
              Воплощенье любви и добра!

              Оку Спасову сумрак несносен,
              Ненавистен телец золотой;
              Китеж-град, ладан Саровских сосен -
              Вот наш рай вожделенный, родной.

              За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой
              Идем мы на битву с врагами -
              Довольно им властвовать нами!
              На бой, на бой!

              Верьте ж, братья, за черным ненастьем
              Блещет солнце - господне окно;
              Чашу с кровью, всемирным причастьем,
              Нам испить до конца суждено.

              За Землю, за Волю, за Хлеб трудовой
              Идем мы на битву с врагами -
              Довольно им властвовать нами,
              На бой, на бой!

              1917


              ПЕСНЬ СОЛНЦЕНОСЦА

              Три огненных дуба на пупе земном,
              От них мы три желудя-солнца возьмем:
              Лазоревым - облачный хворост спалим,
              Павлиньим - грядущего даль озарим,
              А красное солнце - мильонами рук
              Подымем над миром печали и мук.
              Пылающий кит взбороздит океан,
              Звонарь преисподний ударит в Монблан,
              То колокол наш - непомерный язык,
              Из рек бечеву свил архангелов лик.
              На каменный зык отзовутся миры,
              И демоны выйдут из адской норы,
              В потир отольются металлов пласты,
              Чтоб солнца вкусили народы-Христы.
              О демоны-братья, отпейте и вы
              Громовых сердец, поцелуйной молвы!
              Мы - рать солнценосцев на пупе земном -
              Воздвигнем стобашенный, пламенный дом:
              Китай и Европа, и Север и Юг
              Сойдутся в чертог хороводом подруг,
              Чтоб Бездну с Зенитом и одно сочетать.
              Им бог - восприемник, Россия же - мать.
              Из пупа вселенной три дуба растут:
              Премудрость, Любовь и волхвующий Труд..

              О, молот-ведун, чудотворец-верстак,
              Вам ладан стиха, в сердце сорванный мак,
              В ваш яростный ум, в многострунный язык
              Я пчелкою-рифмой, как в улей, проник,
              Дышу восковиной, медынью цветов,
              Сжигающих Индий и Волжских лугов! ..
              Верстак - Назарет, наковальня - Немврод,
              Их слил в песнозвучье родимый народ:
              "Вставай, подымайся" и "Зелен мой сад" -
              В кровавом окопе и в поле звучат...
              "Вставай, подымайся", - старуха поет,
              В потемках телега и петли ворот,
              За ставнем береза и ветер в трубе
              Гадают о вещей народной судьбе...

              Три желудя-солнца досталися нам -
              Засевный подарок взалкавшим полям:
              Свобода и Равенство, Братства венец -
              Живительный выгон для ярых сердец.
              Тучнейте, отары голодных умов,
              Прозрений телицы и кони стихов!
              В лесах диких грив, звездных рун и вымян
              Крылатые боги раскинут свой стан,
              По струнным лугам потечет молоко,
              И певчей калиткою стукнет Садко:
              "Пустите Бояна - Рублевскую Русь,
              Я тайной умоюсь, а песней утрусь,
              Почестному пиру отвешу поклон,
              Румянее яблонь и краше икон:

              Здравствуешь, Волюшка-мать,
              Божьей Земли благодать,
              Белая Меря, Сибирь,
              Ладоги хлябкая ширь!

              Здравствуйте, Волхов-гусляр,
              Степи Великих Бухар,
              Синий моздокский туман,
              Волга и Стенькин курган!

              Чай стосковались по мне,
              Красной поддонной весне,
              Думали - злой водяник
              Выщербил песенный лик?

              Я же - в избе и в хлеву
              Ткал золотую молву,
              Сирин мне вести носил
              С плах и бескрестных могил.

              Рушайте ж лебедь-судьбу,
              В звон осластите губу,
              Киева сполох-уста
              Пусть воссияют, где Мста.

              Чмок городов и племен
              В лике моем воплощен,
              Я - песноводный жених,
              Русский яровчатый стих!"

              1917


              * * *

              Чтобы медведь пришел к порогу
              И щука выплыла на зов,
              Словите ворона-тревогу
              В тенета солнечных стихов.

              Не бойтесь хвойного бесследья,
              Целуйтесь с ветром и зарей,
              Сундук железного возмездья
              Взломав упорною рукой.

              Повыньте жалости повязку,
              Сорочку белой тишины,
              Переступя в льняную сказку
              Запечной, отрочьей весны.

              Дремля присядьте у печурки -
              У материнского сосца
              И под баюканье снегурки
              Дождитесь вещего конца.

              Потянет медом от оконца,
              Паучьим лыком и дуплом,
              И, весь в паучьих волоконцах,
              Топтыгин рявкнет под окнам.

              А в киновареном озерке,
              Где золотой окуний сказ,
              На бессловесный окрик - зорко
              Блеснет каурый щучий глаз.

              1917 (?)


              * * *

              Мужицкий лапоть свят, свят, свят!
              Взывает облако, кукушка,
              И чародейнее, чем клад,
              Мирская, потная полушка.

              Горыныч, Сирин, Царь Кащей -
              Всё явь родимая, простая,
              И в онемелости вещей
              Гнездится птица золотая.

              В телеге туч неровный бег,
              В метелке - лик метлы небесной.
              Пусть черен хлеб и сумрак пег -
              Есть вехи к родине безвестной.

              Есть мед и хмель в насущной ржи,
              За лаптевязьем дум ловитва,
              "Вселися в ны и обожи" -
              Медвежья умная молитва.

              1917 (?)


              * * *

              Пушистые горностаевые зимы,
              И осени глубокие, как схима.
              На полатях трезво уловимы
              Звезд гармошки и полет серафима.

              Он повадился телке недужной
              Приносить на копыто пластырь -
              Всей хлевушки поводырь и пастырь
              В ризе непорочно-жемчужной.

              Телка ж бурая, с добрым носом
              И с молочным, младенческим взором...
              Кружит врачеватель альбатросом
              Над избой, над лысым косогором.

              В теле буйство вешних перелесков:
              Под ногтями птахи гнезда вьют,
              В алой пене от сердечных плесков
              Осетры янтарные снуют.

              И на пупе, как на гребне хаты,
              Белый аист, словно в свитке пан.
              На рубахе же оазисы-заплаты,
              Где опалый финик и шафран,

              Где араб в шатре чернотканом,
              Русских звезд познав глубину,
              Славит думой, говором гортанным,
              Пестрядную, светлую страну.

              1917 (?)


              * * *

              Из подвалов, из темных углов,
              От машин и печей огнеглазых
              Мы восстали могучей громов,
              Чтоб увидеть все небо в алмазах,
              Уловить серафимов хвалы,
              Причаститься из Спасовой чаши!
              Наши юноши - в тучах орлы,
              Звезд задумчивей девушки наши.

              Город-дьявол копытами бил,
              Устрашая нас каменным зевом.
              У страдальческих теплых могил
              Обручились мы с пламенным гневом.
              Гнев повел нас на тюрьмы, дворцы,
              Где на правду оковы ковались...
              Не забыть, как с детями отцы
              И с невестою милый прощались...

              Мостовые расскажут о нас,
              Камни знают кровавые были...
              В золотой, победительный час
              Мы сраженных орлов схоронили.
              Поле Марсово - красный курган,
              Храм победы и крови невинной...
              На державу лазоревых стран
              Мы помазаны кровью орлиной.

               1917 -  1918


              * * *

              Вечер ржавой позолотой
              Красит туч изгиб.
              Заболею за работой
              Под гудочный хрип,

              Прибреду в подвальный угол -
              В гнилозубый рот.
              Много страхов, черных пугал
              Темень приведет.

              Перепутает спросонка
              Стрелка ход минут...
              Убаюкайте совенка,
              Сосны, старый пруд!

              Мама, дедушка Савелий,
              Лавка глаже щек...
              Темень каркнет у постели:
              "Умер паренек.

              По одежине - фабричный,
              Обликом - белес..."
              И положат в гроб больничный
              Лавку, старый лес,

              Сказку мамину - на сердце,.
              В изголовье - пруд.
              Убиенного младенца
              Ангелы возьмут.

              К деду боженьке, рыдая,
              Я щекой прильну:
              "Там, где гарь и копоть злая,
              Вырасти сосну!

              Страшно, дедушка, у домны
              Голубю-душе..."
              И раздастся голос громный
              В божьем шалаше:

              "Полетайте, серафимы,
              В преисподний дол!
              Там, для пил неуязвимый,
              Вырастите ствол.

              Расплесните скатерть хвои,
              Звезды шишек, смоль,
              Чтобы праведные Нои
              Утолили боль,

              Чтоб от смол янтарно-пегий,
              Как лесной закат,
              Приютил мои ковчеги
              Хвойный Арарат".

               1918


              * * *

              В избе гармоника: "Накинув плащ с гитарой..."
              А ставень дедовский провидяще грустит:
              Где Сирин - красный гость, Вольга с Мемелфой старой,
              Божниц рублевский сон, и бархат ал и рыт?

              "Откуля, доброхот?" - "С Владимира-Залесска..."
              - "Сгорим, о братия, телес не посрамим! .."
              Махорочная гарь, из ситца занавеска,
              И оспа полуслов: "Валета скозырим".

              Под матицей резной (искусством позабытым)
              Валеты с дамами танцуют "вальц-плезир",
              А Сирин на шестке сидит с крылом подбитым,
              Щипля сусальный пух и сетуя на мир.

              Кропилом дождевым смывается со ставней
              Узорчатая быль про ярого Вольгу,
              Лишь изредка в зрачках у вольницы недавней
              Пропляшет царь морской и сгинет на бегу.

              (1918)


              * * *

              Я - посвященный от народа,
              На мне великая печать,
              И на чело свое природа
              Мою прияла благодать.

              Вот почему на речке-ряби,
              В ракитах ветер-Алконост
              Поет о Мекке и арабе,
              Прозревших лик карельских звезд.

              Все племена в едином слиты:
              Алжир, оранжевый Бомбей
              В кисете дедовском зашиты
              До золотых, воскресных дней.

              Есть в сивке доброе, слоновье,
              И в елях финиковый шум, -
              Как гость в зырянское зимовье
              Приходит пестрый Эрзерум.

              Китай за чайником мурлычет,
              Чикаго смотрит чугуном...
              Не Ярославна рано кычет
              На забороле городском, -

              То богоносный дух поэта
              Над бурной родиной парит;
              Она в громовый плащ одета,
              Перековав луну на щит.

              Левиафан, Молох с Ваалом -
              Ее враги. Смертелен бой.
              Но кроток луч над Валаамом,
              Целуясь с ладожской волной.

              А там, где снежную Печору
              Полою застит небосклон,
              В окно к тресковому помору
              Стучится дед - пурговый сон,

              Пусть кладенечные изломы
              Врагов, как молния, разят, -
              Есть на Руси живые дремы,
              Невозмутимый, светлый сад.

              Он в вербной слезке, в думе бабьей,
              В богоявленье наяву,
              И в дудке ветра об арабе,
              Прозревшем Звездную Москву.

              (1918)


              ТРУД

              Свить сенный воз мудрее, чем создать
              "Войну и мир" иль Шиллера балладу.
              Бредете вы по золотому саду,
              Не смея плод оброненный поднять.

               В нем ключ от врат в Украшенный чертог,
              Где слово - жрец, а стих - раджа алмазный,
              Туда въезжают возы без дорог
               С билетом: Пот и Труд многообразный.

              Батрак, погонщик, плотник и кузнец
              Давно бессмертны и богам причастны:
              Вы оттого печальны и несчастны,
              Что под ярмо не нудили крестец,

              Что ваши груди, ягодицы, пятки
              Не случены с киркой, с лопатой, с хомутом.
              В воронку адскую стремяся без оглядки,
              Вы Детство и Любовь пугаете Трудом.

              Он с молотом в руках, в медвежьей дикой шкуре,
              Где заблудился вихрь, тысячелетий страх,
              Обвалы горные в его словах о буре,
              И кедровая глубь в дремучих волосах.

              (1918)


              МАТРОС

              Грохочет Балтийское море,
              И, пенясь в расщелинах скал,
              Как лев, разъярившийся в ссоре,
              Рычит набегающий вал.

              Со стоном другой, подоспевший,
              О каменный бьется уступ,
              И лижет в камнях посиневший,
              Холодный, безжизненный труп.

              Недвижно лицо молодое,
              Недвижен гранитный утес...
              Замучен за дело святое
              Безжалостно юный матрос.

              Не в грозном бою с супостатом,
              Не в чуждой, далекой земле -
              Убит он своим же собратом,
              Казнен на родном корабле.

              Погиб он в борьбе за свободу,
              За правду святую и честь...
              Снесите же, волны, народу,
              Отчизне последнюю весть.

              Снесите родной деревушке
              Посмертный, рыдающий стон
              И матери, бедной старушке,
              От павшего сына - поклон!

              Рыдает холодное море,
              Молчит неприветная даль,
              Темна, как народное горе,
              Как русская злая печаль.

              Плывет полумесяц багровый
              И кровью в пучине дрожит...
              О, где же тот мститель суровый,
              Который за кровь отомстит?

              (1918)


              ***

              Пусть черен дым кровавых мятежей
              И рыщет Оторопь во мраке, -
              Уж отточены миллионы ножей
              На вас, гробовые вурдалаки!

              Вы изгрызли душу народа,
              Загадили светлый божий сад,
              Не будет ни ладьи, ни парохода
              Для отплытья вашего в гнойный ад.

              Керенками вымощенный проселок -
              Ваш лукавый искариотский путь;
              Христос отдохнет от терновых иголок,
              И легко вздохнет народная грудь.

              Сгинут кровосмесители, проститутки,
              Церковные кружки и барский шик,
              Будут ангелы срывать незабудки
              С луговин, где был лагерь пик.

              Бедуинам и желтым корейцам
              Не будет запретным наш храм...
              Слава мученикам и красноармейцам,
              И сермяжным советским властям!

              Русские юноши, девушки, отзовитесь:
              Вспомните Разина и Перовскую Софию!
              В львиную красную веру креститесь,
              В гибели славьте невесту-Россию!


              ***

              Жильцы гробов, проснитесь!
              Близок Страшный суд
              И Ангел-истребитель стоит у порога!
              Ваши черные белогвардейцы умрут
              За оплевание Красного бога,

              За то, что гвоздиные раны России
              Они посыпают толченым стеклом.
              Шипят по соборам кутейные змии,
              Молясь шепотком за романовский дом,

              За то, чтобы снова чумазый Распутин
              Плясал на иконах и в чашу плевал...
              С кофейником стол, как перина, уютен
              Для граждан, продавших свободу за кал.

              О племя мокриц и болотных улиток!
              О падаль червивая в божьем саду!
              Грозой полыхает стоярусный свиток,
              Пророча вам язвы и злую беду.

              Хлыщи в котелках и мамаши в батистах,
              С битюжьей осанкой купеческий род,
              Не вам моя лира - в напевах тернистых
              Пусть славится гибель и друг-пулемет!

              Хвала пулемету, несытому кровью
              Битюжьей породы, батистовых туш! ..
              Трубят серафимы над буйною новью,
              Где зреет посев струннопламенных душ.

              И души цветут по родным косогорам
              Малиновой кашкой, пурпурным глазком...
              Боец узнается по солнечным взорам,
              По алому слову с прибойным стихом.

              (1918)


              ***

              Твоё прозвище - русский город,
              Азбучно-славянский святой,
              Почему же мозольный молот
              Откликается в песне простой?

              Или муза - котельный мастер,
              С махорочной гарью губ...
              Заплутает железный Гастев,
              Охотясь на лунный клуб.

              Приведет его тропка к избушке
              На куриной, заклятой пяте;
              Претят бунчуки и пушки
              Великому сфинксу - красоте.

              Поэзия, друг, не окурок,
              Не Марат, разыгранный понаслышке.
              Караван осетинских бурок
              Не согреет муз в твоей книжке.

              Там огонь подменен фальцовкой
              И созвучья - фабричным гудком,
              По проселкам строчек с веревкой
              Кружится смерть за певцом.

              Убегай же, Кириллов, в Кириллов,
              К Кириллу - азбучному святому,
              Подслушать малиновок переливы,
              Припасть к неоплаканному, родному.

              И когда апрельской геранью
              Расцветут твои глаза и блуза,
              Под оконцем стукнет к заранью
              Песнокудрая девушка-муза.

              (1918)


              ***

              Есть в Ленине керженский дух,
              Игуменский окрик в декретах,
              Как будто истоки разрух
              Он ищет в "Поморских ответах".

              Мужицкая ныне земля,
              И церковь - не наймит казенный,
              Народный испод шевеля,
              Несется глагол краснозвонный.

              Нам красная молвь по уму:
              В ней пламя, цветенье сафьяна, -
              То Черной Неволи басму
              Попрала стопа Иоанна.

              Борис, златоордный мурза,
              Трезвонит Иваном Великим,
              А Лениным - вихрь и гроза
              Причислены к ангельским ликам.

              Есть в Смольном потемки трущоб
              И привкус хвои с костяникой,
              Там нищий колодовый гроб
              С останками Руси великой.

              "Куда схоронить мертвеца", -
              Толкует удалых ватага...
              Поземкой пылит с Коневца,
              И плещется взморье-баклага.

              Спросить бы у тучки, у звезд,
              У зорь, что румянят ракиты...
              Зловещ и пустынен погост,
              Где царские бармы зарыты.

              Их ворон-судьба стережет
              В глухих преисподних могилах...
              О чем же тоскует народ
              В напевах татарско-унылых?


              ***

              Багряного Льва предтечи
              Слух-упырь и ворон-молва.
              Есть Слово - змея по плечи
              И схимника голова.

              В поддевке синей пурговой,
              В испепеляющих сапогах,
              Пред троном плясало Слово
              На гибель и черный страх.

              По-совиному желтоглазо
              Щурилось солнце с высоты,
              И, штопая саван, проказа
              Сидела у врат красоты.

              Царскосельские помнят липы
              Окаянный хохот пурги...
              Стоголовые Дарьи, Архипы
              Молились Авось и Низги.

              Авось и Низги - наши боги
              С отмычкой, с кривым ножом,
              И въехали гробные дроги
              В мертвый романовский дом.

              По-козьи рогат возница,
              На запятках Предсмертный Час.
              Это геенская страница,
              Мужицкого Слова пляс!

              В Багряного Льва ворота
              Стучится пляшущий рок...
              Книга "Ленин" - жила болота,
              Стихотворной Волги исток.


              ***

              Октябрьские рассветки и сумерки
              С ледовитым гайтаном зари...
              Бог предзимний, пушистый Ай-кюмерки,
              Запевает над чумом: фью-ри...

              Хорошо в теплых пимах и малице
              Слушать мысль - горностая в силке...
              Не ужиться с веснянкой-комарницей
              Эскимосской пустынной тоске.

              Мир - не чум, не лосиное пастбище,
              Есть Москва - золотая башка...
              Ледяное полярное кладбище
              Зацветет, голубей василька.

              Лев грядет... От мамонтовых залежей
              Тянет жвачкой, молочным теплом,
              Кашалоты резвятся, и плеск моржей,
              Как тальянка помора "в ночном".

              На поморские мхи олениха-молва
              Ронит шерсть и чешуйки с рогов...
              Глядь, к тресковому чуму примчалась Москва
              Табунами газетных листов!

              Скрежет биржи, словаки и пушечный рык,
              Перед сполохом красным трепещут враги,
              Но в душе осетром плещет Ленина лик,
              Множа строки - морские круги.


              ***

              Пора лебединого отлета:
              Киноварно-брусничные дни,
              В краснолесье рысья охота,
              И у лыж обнова - ремни...

              В чуме гарь, сладимость морошки,
              Смоляной канатной пеньки,
              На гусином сале лепешки
              Из оленьей костной муки.

              Сны о шхуне, песне матросов
              Про "последний, решительный бой",
              У пингвинных лысых утесов
              Собирались певцы гурьбой.

              Океану махали флагом
              (По-лопарски флаг - "юйнаши").
              Косолапым пингвинам и гагам
              Примерещился Нил, камыши.

              От Великого Сфинкса к тундре
              Докатилась волна лучей,
              И на полюсе сосны Умбрий
              Приютили красных грачей,

              От Печоры слоновье стадо
              Потянулось на водопой...
              В очаге допели цикады,
              Обернулася сказка мглой.

              Дымен чум, и пустынны дюны...
              Только знак брусничной поры -
              На скале задремали руны:
              Люди с Естью, Наш, Иже, Еры.

              1918


              * * *

              Революцию и Матерь света
              В песнях возвеличим
              И семирогие кометы
              На пир бессмертия закличем!

              Ура, осанна, - два ветра-брата
              В плащах багряных трубят, поют...
              Завод железный, степная хата
              Из ураганов знамена ткут.

              Убийца красный святей потира,
              Убить - воскреснуть, и пасть - ожить...
              Браду морскую, волосья мира
              Коммуна-пряха спрядает в нить.

              Из нитей невод сплетет Отвага,
              В нем затрепещут стада веков...
              На горной выси, в глуши оврага,
              Цветет шиповник пурпурных слов.

              Товарищ ярый, мой брат орлиный,
              Вперяйся в пламя и пламя пей!..
              Потемки шахты, дымок овина
              Отлились в перстень яснее дней!

              А ночи - вставки, в их гранях глуби
              Стихов бурунных, лавинных строк...
              Мы ало гибнем, прибойно любим,
              Как злая клятва - любви зарок.

              Как воск алтарный - мозоль на пятке,
              На ярой шее - веревки след,
              Пусть в Пошехонье чадят лампадки,
              Пред ликом мести - лучи комет!

              И лик стожарный нам кровно ясен,
              В нем сны заводов, раздумье нив...
              Товарищ верный, орел прекрасен,
              Но ты, как буря, как жизнь, красив!

              1918


              * * *

              Зурна на зырянской свадьбе,
              В братине знойный чихирь,
              У медведя в хвойной усадьбе
              Гомонит кукуший псалтирь:

              "Борони, Иван волосатый,
              Берестяный семиглаз..."
              Туркестан караваном ваты
              Посетил глухой Арзамас.

              У кобылы первенец - зебу,
              На задворках - пальмовый гул.
              И от гумен к новому хлебу
              Ветерок шафранный пахнул.

              Замесит Орина ковригу -
              Квашня семнадцатый год...
              По малину колдунью-книгу
              Залучил корявый Федот.

              Быть приплоду нутром в Микулу,
              Речью в струны, лицом в зарю...
              Всеплеменному внемля гулу,
              Я поддонный напев творю.

              И ветвятся стихи-кораллы,
              Неявленные острова,
              Где грядущие Калевалы
              Буревые пожнут слова.

              Где совьют родимые гнезда
              Фламинго и журавли...
              Как зерно залягу в борозды
              Новобрачной, жадной земли!

              1918  1919


              ГИМН ВЕЛИКОЙ
              КРАСНОЙ АРМИИ

              Мы - красные солдаты,
              Священные штыки,
              За трудовые хаты
              Сомкнулися в полки.
              От Ладоги до Волги
              Взывает львиный гром...
              Товарищи, недолго
              Нам мериться с врагом!
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!
              Низвергнуты короны,
              Стоглавый капитал.
              Рабочей обороны
              Бурлит железный вал.
              Он сокрушает скалы,
              Пристанище акул...
              Мы молоды и алы
              За изгородью дул!
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!
              Да здравствует Коммуны
              Багряная звезда:
              Не оборвутся струны
              Певучего труда!
              Да здравствуют Советы,
              Социализма строй!
              Орлиные рассветы
              Трепещут над землей.
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!
              С нуждой проклятой споря,
              Зовет поденщик нас;
              Вращают жернов горя
              С Архангельском Кавказ.
              Пшеница же - суставы
              Да рабьи черепа...
              Приводит в лагерь славы
              Возмездия тропа.
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!
              За праведные раны,
              За ливень кровяной
              Расплатятся тираны
              Презренной головой.
              Купеческие туши
              И падаль по церквам,
              В седых морях, на суше
              Погибель злая вам!
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!
              Мы - красные солдаты,
              Всемирных бурь гонцы,
              Приносим радость в хаты
              И трепет во дворцы.
              В пылающих заводах
              Нас славят горн и пар...
              Товарищи, в походах
              Будь каждый смел и яр!
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!
              Под огненное знамя
              Скликайте земляков,
              Кивач гуторит Каме,
              Олонцу вторит Псков:
              "За Землю и за Волю
              Идет бесстрашных рать..."
              Пускай не клянет долю
              Красноармейца мать.
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!
              На золотом пороге
              Немеркнущих времен
              Отпрянет ли в тревоге
              Бессмертный легион?
              За поединок краткий
              Мы вечность обретем,
              Знамен палящих складки
              До солнца доплеснем!
              Мир хижинам, война дворцам,
              Цветы побед и честь борцам!

              (1919)


              * * *

              Огонь и розы на знаменах,
              На ружьях маковый багрец,
              В красноармейских эшелонах
              Не счесть пылающих сердец!

              Шиповник алый на шинелях,
              В единоборстве рождена,
              Цветет в кумачневых метелях
              Багрянородная весна.

              За вороньем погоню правя,
              Парят коммуны ястреба...
              О нумидийской знойной славе
              Гремит пурговая труба.

              Египет в снежном городишке,
              В броневиках - слоновый бой...
              Не уживется в душной книжке
              Молотобойных песен рой.

              Ура! Да здравствует коммуна!
              (Строка - орлиный перелет.)
              Припал к пурпуровым лагунам
              Родной возжаждавший народ.

              Не потому ль багрец и розы
              Заполовели на штыках,
              И с нумидийским тигром козы
              Резвятся в яростных стихах!

              (1919)


              ЛОВЦЫ

              Скалы - мозоли земли,
              Волны - ловецкие жилы.
              Ваши черны корабли,
              Путь до бесславной могилы.

              Наш буреломен баркас,
              В вымпеле солнце гнездится,
              Груз - огнезарый атлас -
              Брачному миру рядиться.

              Спрут и морской однозуб
              Стали бесстрашных добычей.
              Дали, прибрежный уступ
              Помнят кровавый обычай:

              С рубки низринуть раба
              В снедь брюхоротым акулам...
              Наша ли, братья, судьба
              Ввериться пушечным дулам!

              В вымпеле солнце-орел
              Вывело красную стаю;
              Мачты почуяли мол,
              Снасти - причальную сваю.

              Скоро родной материк
              Ветром борта поцелует;
              Будет ничтожный - велик,
              Нищий в венке запирует.

              Светлый восстанет певец,
              Звукам прибоем научен,
              И не изранит сердец
              Скрип стихотворных уключин.

              (1919)


              КРАСНЫЕ НЕЗАБУДКИ

              Незабудки в крови малютки,
              На лесной сосновой тропе,
              Багровеют круглые сутки,
              Как роса на житном снопе.

              В Заонежье, в узорных Кижах,
              Где рублевский нетленный сад,
              Стальноклювый гость из Парижа
              Совершает черный обряд.

              И малиновка, малая птаха,
              По Голгофе Христу родня,
              Умирает в гнезде от страха,
              От язвящих пуль и огня.

              У речной пугливой герани
              В сердцевине кровоподтек,
              Пулеметные злые длани
              Верезжащих ловят сорок.

              И стрекочут пули-сороки
              В хвойной зыби, в лесных лугах,
              Истекли кровавые сроки
              На всемирных тяжких часах.

              Незабудки в росе багровой
              (Серафимов на казнь вели),
              И родное, громное слово
              Журавлями стонет вдали.

              (1919)


              * * *

              Чернильные будни в комиссариате,
              На плакате продрог солдат,
              И в папахе, в штанах на вате,
              Желто-грязен зимний закат.

              Завтра поминальный день -
              Память расстрелянных рабочих...
              Расцветет ли в сердцах сирень
              У живых, до ран неохочих?

              Расплетут ли девушки косы,
              Старцы воссядут ли у ворот,
              Светорунные мериносы
              Сойдутся ль у чермных вод?

              Дохнет ли вертоград изюмом,
              Банановой похлебкой очаг?..
              Вторя смертельным думам,
              Реет советский флаг.

              Как будто Фрегат багряный
              Отплывает в безвестный край...
              Восшумят в печурке платаны,
              На шесток взлетит попугай.

              И раджа на слоне священном
              Посетит зырянский овин.
              Из ковриги цветом нетленным
              Взрастет златоствольный крин.

              Вспыхнет закат-папаха,
              Озарит потемки чернил,
              И лагунной музыкой Баха
              Зажурчит безмолвье могил.

              (1919)


              * * *

              Братья, мы забыли подснежник,
              На проталинке снегиря,
              Непролазный, мертвый валежник
              Прославляют поэты зря!

              Хороши заводские трубы,
              Многохоботный маховик,
              Но всевластней отрочьи губы,
              Где живет исступленья крик.

              Но победней юноши пятка,
              Рощи глаз, где лешачий дед.
              Ненавистна борцу лампадка,
              Филаретовских риз глазет!

              Полюбить гудки, кривошипы -
              Снегиря и травку презреть...
              Осыпают церковные липы
              Листопадную рыжую медь.

              И на сердце свеча и просфорка,
              Бересклет, где щебечет снегирь.
              Есть Купало и Красная горка,
              Сыропустная блинная ширь.

              Есть Россия в багдадском монисто,
              С бедуинским изломом бровей...
              Мы забыли про цветик душистый
              На груди колыбельных полей.

              (1919)


              * * *

              Блузник, сапожным ножом
              Раздирающий лик Мадонны, -
              Это, в тумане ночном,
              Достоевского крик бездонный,

              И ныряет, аукает крик -
              Черноперый, колдующий петел,
              Неневестной матери лик
              Предстает нерушимо светел.

              Безобиден горлинка-нож
              В золотой, коврижной потребе.
              Колосится зарная рожь
              На валдайском ямщицком небе.

              И звенит Достоевского боль
              Бубенцом плакучим, поддужным...
              Глядь, кабацкая русская голь,
              Как Мадонна, в венце жемчужном!

              Только буйственна львенок-брада,
              Ястребята - всезрящие очи...
              Стали камни, огонь и вода
              До пурпуровых сказок охочи.

              И волхвующий сказочник я,
              На устах огневейные страны...
              Достоевского боль, как ладья,
              Уплывает в ночные туманы.

              (1919)


              * * *

              Маяковскому грезится гудок над Зимним,
              А мне - журавлиный перелет и кот на лежанке.
              Брат мой несчастный, будь гостеприимным:
              За окном лесные сумерки, совиные зарянки!

              Тебе ненавистна моя рубаха,
              Распутинские сапоги с набором, -
              В них жаворонки и грусть монаха
              О белых птицах над морским простором.

              В каблуке в моем - терем Кащеев,
              Соловей-разбойник поныне, -
              Проедет ли Маркони, Менделеев,
              Всяк оставит свой мозг на тыне.

              Всякий станет песней в ночевке,
              Под свист костра, над излучиной сивой;
              Заблудиться в моей поддевке
              "Изобразительным искусствам" не диво.

              В ней двенадцать швов, как в году високосном,
              Солноповороты, голубые пролетья,
              На опушке по сафьяновым соснам
              Прыгают дятлы и белки - столетья.

              Иглокожим, головоногим претят смоль и черника,
              Тетеревиные токи в дремучих строчках.
              Свете тихий от народного лика
              Опочил на моих запятых и точках.

              Простой, как мычание, и облаком в штанах казинетовых
              Не станет Россия - так вещает Изба.
              От мереж осетровых и кетовых
              Всплески рифм и стихов ворожба.

              Песнотворцу ль радеть о кранах подъемных,
              Прикармливать воронов - стоны молота?
              Только в думах поддонных, в сердечных домнах
              Выплавится жизни багряное золото.

              (1919)


              * * *

              В заборной щели солнышка кусок -
              Стихов веретено, влюбленности исток,
              И мертвых кашек в воздухе дымок...
              Оранжевый сентябрь плетет земле венок.

              Предзимняя душа, как тундровый олень,
              Стремится к полюсу, где льдов седая лень,
              Где ледовитый дуб возносит сполох-сень,
              И эскимоска-ночь укачивает день.

              В моржовой зыбке светлое дитя
              До мамушки-зари прижухнуло, грустя...
              Позёмок-дед, ягельником хрустя,
              За чумом бродит, ежась и кряхтя.

              Душа-олень летит в алмаз и лед,
              Где время с гарпуном, миров стерляжий ход,
              Чтобы закликать май, гусиный перелет,
              И в поле, как стихи, суслонный хоровод.

              В заборной щели солнечный глазок
              Глядит в овраг души, где слезка-ручеек
              Звенит украдкою меж галек - серых строк,
              Что умерла любовь и нежный май истек.

              (1919)


              * * *

              Брезг самоварной решетки
              В избяной лиловатой мгле -
              Провозвестник, что вечер кроткий
              Гостит на трудной земле.

              Что твердь починила дыры -
              Пастбище стад дождевых.
              Живоносных капелей клиры
              Поют о солнцах ржаных.

              Я верю флейтам капелей,
              Кукушьим лесным словам, -
              Золотой пирог новоселий
              Испечет Багряный Адам.

              Над избой взрастут баобабы,
              Приютит хлевушка тигрят,
              За тресковой ухой арабы
              Поведут пустынный обряд.

              Часослов с палящим Кораном
              Поцелуйно сольют листы,
              И прискачет к хвойным зырянам
              Огневой Трубач Красоты.

              Улыбнутся вигваму чумы,
              Тамаринду - семья ракит,
              Журавлями русские думы
              Взбороздят Таити зенит.

              Расцветет калачная Пресня
              Левандою, купиной,
              И моя сермяжная песня
              Зазвенит чеченской зурной.

              1919  1920


              * * *

              В степи чумацкая зола -
              Твой стих, гордынею остужен;
              Из мыловарного котла
              Тебе не выловить жемчужин.

              И груз "Кобыльих кораблей" -
              Обломки рифм, хромые стопы.
              Не с Коловратовых полей
              В твоем венке гелиотропы, -

              Их поливал Мариенгоф
              Кофейной гущей с никотином...
              От оклеветанных голгоф -
              Тропа к иудиным осинам.

              Скорбит Рязанская земля,
              Седея просом и гречихой,
              Что, соловьиный сад трепля,
              Парит есенинское лихо.

              Оно как стая воронят
              С нечистым граем, с жадным зобом,
              И опадает песни сад
              Над материнским строгим гробом.

              В гробу пречистые персты,
              Лапотцы с посохом железным, -
              Имажинистские цветы
              Претят очам многоболезным.

              Словесный брат, внемли, внемли
              Стихам - берестяным оленям:
              Олонецкие журавли
              Христосуются с "Голубенем",

              "Трерядница" и "Песнослов" -
              Садко с зеленой водяницей,
              Не счесть певучих жемчугов
              На нашем детище - странице.

              Супруги мы... В живых веках
              Заколосится наше семя,
              И вспомнит нас младое племя
              На песнотворческих пирах.

              1920 (?)


              * * *

              Древний новгородский ветер,
              Пахнущий колокольной медью и дымом бурлацких костров,
              Таится в урочищах песен,
              В дуплах межстрочных,
              В дремучих потемках стихов.

              Думы - олонецкие сосны
              С киноварной мякотью коры,
              С тульёй от шапки Ивана-царевича на макушке,
              С шумом гусиного перелета,
              С плеском окуньим в излуке ветвей -
              Живут в моих книгах до вечной поры.
              Бобры за постройкой плотины,
              Куницы на слежке тетерьей
              И синие прошвы от лыж
              К мироварнице - келье пустынной,
              Где Ярые Очи зырянский Исус
              С радельной рубахой на грядке -
              Вот мое сердце, и знанье, и путь.

              В стране холмогорской, в нерпячьем снегу,
              Под старым тресковым карбасом,
              Нашел я поющий, берестяный след
              От лаптя, что сплел Ломоносов:
              Горящую пятку змея стерегла,
              Подследье ж орлы-рыбогоны,
              И пять кашалотов в поморье перстов
              Познанья Скалу сторожили.

              Я пламенем мозга змею прикормил,
              Орлов - песнокрылою мыслью,
              Пяти кашалотам дал зренье и слух,
              Чутье с осязаньем и вкусом, -
              Разверзлась пучина, к Познанья Скале
              Лазоревый мост обнажая.
              Кто раз заглянул в ягеля моих глаз,
              В полесье ресниц и межбровья,
              Тот видел чертог, где берестяный Спас
              Лобзает шафранного Браму,
              Где бабья слезинка, созвездием став,
              В Медину ведет караваны
              И солнце Таити - суропный калач -
              Почило на пудожском блюде.

              Запечную сказку, тресковую рябь,
              Луну в толоконном лукошке,
              У парня в серьге талисманный Памир;
              В лучине - кометное пламя,
              Тюрбан Магомета в старушьем чепце,.
              Карнак в черемисской божнице -
              Все ведает сердце и глаз-изумруд
              В зеленые неводы ловит.
              Улов непомерный на строчек шесты
              Развесила пестунья-память:
              Зубатку с кораллом с дельфином треску,
              Архангельский говор с халдейским,
              И вышла поэма - ферганский базар
              Под сенью карельских погостов.
              Пиджачный читатель скупает товар,
              Амбары рассудка бездонны,
              И звездную тайну страницей зовет,
              Стихами жрецов гороскопы.
              Ему невдомек что мой глаз-изумруд -
              Зеленое пастбище жизни.

              (1921)


              * * *

              Свет неприкосновенный, свет неприступный
              Опочил на родной земле...
              Уродился ячмень звездистый и крупный,
              Румяный картофель пляшет в котле.

              Облизан горшок белокурым Васяткой,
              В нем прыгает белка - лесной солнцепёк,
              И пленники - грызь, маета с лихорадкой
              Завязаны в бабкин заклятый платок.

              Не кашляет хворь на счастливых задворках,
              Пуста караулка, и умер затвор.
              Чтоб сумерки выткать, в алмазных оборках
              Уселась заря на пуховый бугор.

              Покинула гроб долгожданная мама,
              В улыбке - предвечность, напевы в перстах ...
              Треух - у тунгуза, у бура - панама,
              Но брезжит одно в просветленных зрачках:

              Повыковать плуг - сошники Гималаи,
              Чтоб чрево земное до ада вспахать,
              Леха за Олонцем, оглобли в Китае,
              То свет неприступный - бессмертья печать.

              Васятку в луче с духовидицей-печкой,
              Я ведаю, минет карающий плуг,
              Чтоб взростил не меч с сарацинской насечкой -
              Удобренный ранами песенный луг.

              (1921)


              * * *

              У соседа дочурка с косичкой -
              Голубенький цветик подснежный.
              Громыхает, влекомо привычкой,
              Перо, словно кузов тележный.

              На пути колеи, ухабы,
              Недозвучья - коровьи мухи.
              Стихотворные дали рябы,
              И гнусавы рифмы-старухи.

              Ах, усладней бы цветик-дочка,
              Жена в родильных веснушках!
              Свернулась гадюкою точка,
              Ни зги в построчных макушках.

              Громыхает перо - телега
              По буквам - тряским ухабам...
              Медвежья хвойная нега -
              Внимать заонежским бабам.

              В них вече и Вольгова домбра,
              Теремов слюдяные потемки...
              Щекочет бесенок ребра
              У соседа - рыжего Фомки.

              Оттого и дочка с косичкой,
              Перина, жена в веснушках.
              Принижен гения кличкой,
              Я крот в певучих гнилушках.

              (1921 )


              * * *

              Придет караван с шафраном,
              С шелками и бирюзой,
              Ступая по нашим ранам,
              По отмели кровяной.

              И верблюжьи тяжкие пятки
              Умерят древнюю боль,
              Прольются снежные святки
              В ночную арабскую смоль.

              Сойдутся вятич в тюрбане,
              Поморка в тунисской чадре,
              В незакатном новом Харране,
              На гор лучезарной горе,

              Переломит Каин дубину
              Для жертвенного костра,
              И затопит земную долину
              Пылаюшая гора.

              Города журавьей станицей
              Взбороздят небесную грудь,
              Повенец с лимонною Ниццей
              Укажут отлетный путь.

              И не будет песен про молот,
              Про невидящий маховик,
              Над Сахарою смугло-золот
              Прозябнет России лик.

              В шафранных зрачках караваны
              С шелками и бирюзой,
              И дремучи косы-платаны,
              Целованные грозой.

              (1921)


              ГИТАРНАЯ

              Вырастает и на теле лебеда,
              С невидимкой шепелявя и шурша,
              Это чалая колдунья-борода -
              Знак, что вызрела полосынька-душа,

              Что, как брага, яры сопки в бороздах,
              Ярче просини улыбок васильки...
              Говорят, Купало пляшет в бородах,
              А в моей гнездятся вороны тоски.

              Грают темные: "Подруга седина,
              Допрядай мою печальную кудель!
              Уж как нашему хозяину жена
              В новой горнице сготовила постель".

              За оконцем, оступаясь и ворча,
              Бродит с заступом могильщик-нелюдим...
              Тих мой угол, и лежанка горяча,
              Старый Васька покумился с домовым.

              Неудача верезжит глухой беде:
              "Будь, сестрица, с вороньем настороже..."
              Глянь, слезинка расцвела на бороде -
              Василек на жаворонковой меже!

              (1925)


              БОГАТЫРКА

              Моя родная богатырка -
              Сестра в досуге и в борьбе,
              Недаром огненная стирка
              Прошла булатом по тебе!

              Стирал тебя Колчак в Сибири
              Братоубийственным штыком
              И голод на поволжской шири
              Костлявым гладил утюгом.

              Старуха мурманская вьюга,
              Ворча, крахмалила испод,
              Чтоб от Алтая и до Буга
              Взыграл железный ледоход.

              Ты мой чумазый осьмилеток,
              Пропахший потом боевым,
              Тебе венок из лучших веток
              Плетут Вайгач и теплый Крым,

              Мне двадцать пять, крут подбородок,
              И бровь моздокских ямщиков,
              Гнездится красный зимородок
              Под карим бархатом усов.

              В лихом бою, над зыбкой в хате,
              За яровою бороздой,
              Я помню о суконном брате
              С неодолимою звездой.

              В груди в виске ли будет дырка -
              Ее напевом не заткнешь...
              Моя родная богатырка,
              С тобой и в смерти я пригож!

              Лишь станут пасмурнее брови,
              Суровее твоя звезда...
              У богатырских изголовий
              Шумит степная лебеда.

              И улыбаются курганы
              Из-под отеческих усов
              На ослепительные раны
              Прекрасных внуков и сынов.

               1925


              ЛЕНИНГРАД

              В излуке Балтийского моря,
              Где невские волны шумят,
              С косматыми тучами споря,
              Стоит богатырь - Ленинград.

              Зимой на нем снежные латы,
              Метель голубая в усах,
              Запутался месяц щербатый
              В карельских густых волосах.

              Румянит мороз ему щеки,
              И ладожский ветер поет,
              О том, что апрель светлоокий
              Ломает по заводям лед,

              Что скоро сирень на бульваре
              Оденет лиловую шаль
              И сладко в матросской гитаре
              Заноет горячий "Трансваль".

              Когда же заря молодая
              Багряное вздует горно -
              Великое Первое мая
              В рабочее стукнет окно.

              Взвалив себе на спину трубы,
              На площади выйдет завод,
              За ним Комсомол краснозубый -
              Республики пламенный мед.

              И Армии Красной колонны,
              Наш флот - океану собрат -
              Пучиной стальной, непреклонной
              На Марсово поле спешат.

              Там дремлют в суровом покое
              Товарищей подвиг и труд,
              И с яркой гвоздикой левкои
              Из ран благородных растут.

              Плющом Володарского речи
              Обвили могильный гранит...
              Печаль об ушедших далече,
              Как шум придорожных ракит.

              Люблю Ленинград в богатырке
              На каменном тяжком коне;
              Пускай у луны-поводырки
              Мильоны сестер в вышине, -

              Звезда Октября величавей
              Стожаров и гордых комет...
              Шлет Ладога смуглой Мораве
              С гусиной станицей привет.

              И слушает Рим семихолмный,
              Египет в пустынной пыли,
              Как плавят рабочие домны
              Упорную печень земли,

              Как с волчьей метелицей споря,
              По-лоцмански зорко лобат,
              У лысины хмурого моря
              Стоит богатырь Ленинград.

              Гудят ему волны о крае,
              Где юность и Мая краса,
              И ветер лапландский вздувает
              В гранитных зрачках паруса.

              (1926)


              ЗАСТОЛЬНАЯ

              Мои застольные стихи
              Свежей подснежников и хмеля,
              Знать, недалеко до апреля,
              Когда цветут лесные мхи...
              Мои подснежные стихи.

              Не говори, что ночь темна,
              Что дик и взмылен конь метели,
              И наш малютка в колыбели
              Не встрепенется ото сна...
              Не говори, что жизнь темна!

              О, позабудь глухие дни,
              Подвал обглоданный и нищий.
              Взгляни, дорога и кладбище
              В сосновой нежатся тени...
              О, позабудь глухие дни!

              Наш мальчуган, как ручеек,
              Журчит и вьется медуницей,
              И красным галстуком гордится -
              Октябрьский яростный дичок ..
              Наш мальчуган, как ручеек!

              Ах, в сердце ноет, как вино,
              Стрела семнадцатого года,
              Когда весельем ледохода
              Пахнуло в девичье окно...
              Ах, сердце - лютое вино!

              Не говори, моя Сусанна,
              Что мы старей на восемь лет,
              Что оплешивел твой поэт
              От революции изъяна...
              Не опускай ресниц, Сусанна!

              В твою серебряную свадьбу,
              У обветшалых клавесин,
              Тебе споет красавец сын
              Не про Татьянину усадьбу -

              Про годы бурь и славных ран,
              Про человеческие муки,
              Когда как бор шумели руки,
              Расплескивая океан...
              Наш сын - усатый мальчуган!

              Друзья, прибой гудит в бокалах
              За трудовые хлеб и соль,
              Пускай уйдет старуха-боль
              В своих дырявых покрывалах...
              Друзья, прибой гудит в бокалах!

              Нам труд - широкоплечий брат
              Украсил пир простой гвоздикой,
              Чтоб в нашей радости великой
              Как знамя рдел октябрьский сад...
              Нам труд - широкоплечий брат.

              Чу! Неспроста напев звучит
              Подоблачной орлиной дракой
              И крыльями в бессильном мраке
              Взлетают волны на гранит, -
              Орлиный мир, то знает всякий,
              Нам жизнь в грядущем подарит!

              (1926)


              * * *

              Я кузнец Вавила,
              Кличка - Железня,
              Рудовая сила
              В жилах у меня!

              По мозольной блузе
              Всяк дознать охоч:
              Сын-красавец в вузе,
              В комсомоле дочь.

              Младший пионером -
              Красногубый мак...
              Дедам-староверам
              Лапти да армяк.

              Ленинцам негожи
              Посох и брада,
              Выбродили дрожжи
              Вольного труда.

              Будет и коврига -
              Пламенный испод...
              С наковальней книга
              Водят хоровод.

              Глядь, и молот бравый
              Заодно с серпом,
              Золотые павы
              Плещут над горном.

              Все звончей, напевней
              Трудовые сны,
              Радости деревни
              Лениным красны,

              Он глядит зарницей
              В продухи берез:
              На гумне сторицей
              Сыченый овес.

              Труд забыл засухи
              В зелени ракит,
              Трактор стальнобрюхий
              На задворках спит.

              И над всем, что мило
              Ярому вождю,
              Я - кузнец Вавила -
              С молотом стою.

              (1926)


              ДРУЖБА

              Вятичи не любят сапог,
              Подавай им батюшку-лапоть.
              Пермякам же Степанко-бог
              Не устанет сусалом капать.

              Черемисины с белой чудью
              Косоглазят на картузы.
              По российскому разнолюдью
              Не дивятся ковшу бузы.

              Буза - степенная баба
              С сапом, храпом и с потом тож...
              Хороши на Волыни грабы,
              Но милей васильковая рожь.

              А жаворонки утром сизым,
              К ромашке клеверный пыл...
              Милый друг, удерем к киргизам
              Доить пятнастых кобыл.

              Устелю я ковром кибитку,
              Разолью по чашке кумыс,
              Как невесту, баранью лытку
              Наряжу в укроп и анис.

              Заживем мы с тобой на славу,
              Два лица, а душа одна.
              Голубою неслышной павой
              На кибитку слетит луна, -

              Подивиться на праздник дружбы -
              На пунцовый клеверный пыл.
              Людям грустно, они так чужды
              Золотому ржанью кобыл.

              1926


              КОРАБЕЛЬЩИКИ

              Мы корабельщики-поэты,
              В водовороты влюблены,
              Стремим на шквалы и кометы
              Неукротимые челны.

              И у руля, презрев пучины,
              Мы атлантическим стихом
              Перед избушкой две рябины
              За вьюгою не воспоем.

              Что романтические ямбы -
              Осиный гуд бумажных сот,
              Когда у крепкогрудой дамбы
              Орет к отплытью пароход!

              Познав веселье парохода
              Баюкать песни и тюки,
              Мы жаждем львиного приплода
              От поэтической строки.

              Напевный лев (он в чермной хмаре)
              Взревет с пылающих страниц -
              О том, как русский пролетарий
              Взнуздал багряных кобылиц,

              Как убаюкал на ладони
              Грозовый Ленин боль земли,
              Чтоб ослепительные кони
              Луга беззимние нашли, -

              Там, как стихи, павлиноцветы,
              Гремучий лютик, звездный зев...
              Мы - китобойцы и поэты -
              Взбурлили парусом напев.

              И, вея кедром, росным пухом
              На скрип словесного руля,
              Поводит мамонтовым ухом
              Недоуменная земля!

              1926  1927


              Юность

              Мой красный галстук так хорош,
              Я на гвоздику в нем похож, -
              Гвоздика - радостный цветок
              Тому, кто старости далек
              И у кого на юной шее,
              Весенних яблонь розовее,
              Горит малиновый платок.
              Гвоздика - яростный цветок!

              Мой буйный галстук - стая птиц,
              Багряных зябликов, синиц,
              Поет с весною заодно,
              Что парус вьюг упал на дно,
              Во мглу скрипучего баркаса,
              Что синь небесного атласа
              Не раздерут клыки зарниц.
              Мой рдяный галстук - стая птиц!

              Пусть ворон каркает в ночи,
              Ворчат овражные ключи
              И волк выходит на опушку, -
              Козлятами в свою хлевушку
              Загнал я песни и лучи...
              Пусть в темень ухают сычи!

              Любимый мир - суровый дуб
              И бора пихтовый тулуп,
              Отары, буйволы в сто пуд
              В лучах зрачков моих живут,
              Моим румянцем под горой
              Цветет шиповник молодой,
              И крепкогрудая скала
              Упорство мышц моих взяла!

              Мой галстук с зябликами схож,
              Румян от яблонных порош,
              От рдяных листьев Октября
              И от тебя, моя заря,
              Что над родимою страной
              Вздымаешь молот золотой!

              (1927)


              ВЕЧЕР

              Помню на задворках солнопек,
              Сивку, мухояровую телку,
              За белесой речкою рожок:
              "Ту-ру-ру не дам ягненка волку!"

              Волк в лесу косматом и седом,
              На полянке ж смолки, незабудки.
              Дома загадали о Гришутке
              Теплый блин да крынка с молоком.

              Малец блин, а крынка, что девчонка,
              Вся в слезах, из глины рябый нос...
              Глядь, ведет сохатая буренка
              Золотое стадо через мост!

              Эка зарь, и голубень, и просинь,
              Празелень, березовая ярь!
              Под коровье треньканье на плесе
              Завертится месячный кубарь.

              Месяц, месяц - селезень зобатый,
              Окунись, как в плесо, в глыбкий стих!
              Над строкою ивой бородатой
              Никну я в просонках голубых.

              Вижу мухояровую телку,
              На задворках мглицу - шапку сна,
              А костлявый гость в дверную щелку
              Пялит глаз, как сом с речного дна.

              От косы ложится на страницы,
              На луга стихов кривая тень...
              Здравствуй, вечер, сумерек кошницы,
              Холод рук и синяя сирень!

              (1927)


              * * *

              Вернуться с оленьего извоза,
              С бубенцами, с пургой в рукавицах,
              К печным солодовым грозам,
              К ржаным и щаным зарницам.

              К черемухе белой - жёнке,
              К дитяти - свежей поляны.
              Овчинные жаворонки
              Поют, горласты и рьяны.

              За трапезой гость пречудный -
              Сермяжное солнце в крыльях...
              Почил перезвон погудный
              На Прохорах и Васильях.

              С того ль у Маланьи груди
              Брыкасты, как оленята?
              В лапотном лыковом гуде
              Есть мед и мучная сата.

              Вскисайте же, хлебные недра -
              Микуловы отчие жилы!
              Потемки и празелень кедра
              Зареют в зрачках у Вавилы.

              И крыльями плещет София -
              Орлица запечных ущелий,
              То вещая пряха - Россия
              Прядет бубенцы и метели.

              (1928)


              * * *

              Баюкало тебя райское древо
              Птицей самоцветною - девой,
              Ублажала ты песней царя Давида,
              Он же гуслями вторил взрыдам.
              Таково пресладостно пелось в роще,
              Где. ручей поцелуями ропщет,
              Виноградье да яхонты-дули,
              И проснулась ты в русском июле.
              Что за края, лесная округа?
              Отвечают: Рязань да Калуга!
              Протерла ты глазыньки рукавом кисейным.
              Видишь- яблоня в плату златовейном!
              Поплакала с сестрицей, пожурилась
              Да и пошла белицей на клирос.
              Таяла, как свеченька, полыхая веждой,
              И прослыла в людях Обуховой Надеждой.
              А мы, холуи, зенки пялим,
              Не видим, что Сирин в бархатном зале,
              Что сердце райское под белым тюлем
              Обожжено грозовым июлем,
              Лесными пожарами, гладом да мором,
              Кручинится по синим небесным озерам -
              То Любашей в "Царской невесте",
              То Марфой в огненном благовестье.

              А мы, холуи, зенки пялим,
              Не видим крыл в заревом опале,
              Не слышим гуслей царя Давида
              За дымом да слезами горькой панихиды.
              Пропой нам, сестрица, кого погребаем
              В Костромском да Рязанском крае?
              И ответствует нам краса Любаша:
              Это русская долюшка наша,
                Голова на коле,
                Косоньки в петле,
                Перстенек на
                Хвалынском дне.
                Аминь.

              1931  1932


              ***

              Саратовский косой закат -
              Киргиз в дубленом малахае...
              В каком неведомом Китае
              Цветет овечий карий сад? !

              Под мериносовым закатом
              За голубым полынным скатом
              Пастушеской иглой киргиз
              Сшивает малахай из лис.

              Бреду соломенной деревней, -
              Вон ком земли, седой и древний,
              Читает вести про Китай.
              "Здорово, дед!" - "Здорово, милай! .."
              Не одолеет и могила
              Золотогрудый каравай!

              Порхает в строчках попугай
              И веет ветер Индостана, -
              То львиная целится рана -
              Твоя, мой серый Парагвай!

              Но эта серость, соль, сермяга,
              Как в зной ручей на дне оврага,
              Который год пленяют нас!
              То, окунув в струи копытца,
              Не может сказке надивиться
              Родной овечий Китоврас!


              ***

              В ударной бригаде был сокол Иван,
              Артемий беркут, буревестник Степан,
              Привольные птицы земле не в изьян!

              За пот трудовой подарил им колхоз
              Прибоем пшеницу, пучиной овес
              С горою гречихи и розовых прос!

              Дозорным орлам похвала не нужна, -
              Зажмурилось солнце, глазеет луна,
              Что в золоте хлебном родная страна!

              У девушек наших пшеничный загар, -
              Залить только песней вишневый пожар,
              Но ждет и орленка нещадный удар!

              Шептались березы под мягкой луной,
              И перепел тренькал за дымкой ночной.
              Кто не был влюбленным пролетной порой?!

              Как в смуглые борозды житный суслон,
              Красавец Иван в Катерину влюблен,
              Под лунной березкой задумался он!

              Республики дети суровы на вид,
              Но сердце улыбкой и счастьем звенит
              От меда стогов и похмелья ракит!

              Таков крепкогрудый и юный Иван...
              Но что это? Выстрел прорезал туман!..
              Кровавою брагой упился бурьян!

              Погасла луна, и содрогнулась мгла, -
              Коварная пуля сразила орла,
              Он руки раскинул - два сизых крыла!

              Зловещую ночь не забудет колхоз! ..
              Под плач перепелок желтеет овес,
              Одна Катерина чужая для слез,

              Она лишь по брови надвинула плат,
              И доит буренок, и холит телят,
              Уж в роще синицей свистит листопад.

              Отпраздновал осень на славу колхоз,
              И прозван "Орлиным" за буйный покос,
              За море пшеницы и розовых прос!

              В ударной бригаде был сокол Иван.
              Он крылья раскинул в октябрьский туман,
              Где бури да ливни косые!

              Где, вьюгой на саван спрядая кудель,
              В болота глядится недужная ель -
              В былое былая Россия!


              ***

              В алых бусах из вишен,
              Из антоновки рудой
              Ходит кто-то запрудой, -
              Над Байкалом и Судой
              Шаг серебряный слышен:

              "Я - смуглянка Октябрина,
              У меня полна корзина:
              Львиный зев и ноготки -
              Искрометные венки!

              Но кому цветы подаришь
              Без весенней нежной яри,
              Незабудок, бледных роз?
              Понесу цветы в колхоз!

              Там сегодня именины -
              Небывалые отжины,
              Океан каленых щей
              Ждет прилета лебедей!

              И летят несметной силой
              От соломенного Нила,
              От ячменных островов
              Стаи праздничных снопов!

              Заплету снопу-бородушку -
              Помянуть лихую долюшку:
              "Нивка, нивка,
              Отдай мою силку!"

              Слава, кто костями лег
              За матерый братский стог!
              Лист кленовый, тучно-ал,
              Кроет Суду и Урал.

              Это вещие пороши,
              Мой пригожий, мой хороший,
              Из колхоза суженый,
              Зазывает ужинать,
              Подивиться морю щей,
              С плеском ложек-лебедей!

              Слава лебедю алому,
              Всем горам с перевалами,
              Петуху с наседками,
              Молодице с детками!

              Дружным дедам, добрым бабам
              От Алтая и до Лабы,
              До пшеничных берегов
              Короб песен и цветов!"

              (1932)


              * * *

              Когда осыпаются липы
              В раскосый и рыжий закат,
              И кличет хозяйка "цып, цыпы"
              Осенних зобастых курят,
              На грядках лысато и пусто,
              Вдовеет в полях борозда,
              Лишь пузом упругим капуста,
              Как баба обновкой, горда.
              Ненастна воронья губернья,
              Ущербные листья - гроши.
              Тогда предстают непомерней
              Глухие проселки души.
              Мерещится странником голос,
              Под вьюгой, без верной клюки,
              И сердце в слезах раскололось
              Дуплистой ветлой у реки.
              Ненастье и косит, и губит
              На кляче ребрастой верхом,
              И в дедовском кондовом срубе
              Беда покумилась с котом.
              Кошачье "мяу" в половицах,
              Простужена старая печь.
              В былое ли внуку укрыться
              Иль в новое мышкой утечь? !
              Там лета грозовые кони,
              Тучны золотые овсы...
              Согреть бы, как душу, ладони
              Пожаром девичьей косы.

              
              * * *

              По жизни радуйтесь со мной,
              Сестра буренка, друг гнедой,
              Что стойло радугой цветет.
              В подойнике лучистый мед,
              Кто молод, любит кипень сот,
              Пчелиный в липах хоровод!
              Любя, порадуйся со мной
              Пчела со взяткой золотой.
              Ты сладкой пасеке верна,
              Я ж - песне голубее льна,
              Когда цветет дремотно он
              В просонки синие влюблен!
              Со мною радость разделите,
              Баран, что дарит прялке нити
              Для теплых ласковых чулок,
              Глашатай сумерек - Волчок
              И рябка - тетушка-ворчунья,
              С котягою,- шубейка кунья,
              Усы же гоголиной масти.
              Ворона - спутница ненастья, -
              Не каркай голодно, гумно
              Зареет, словно в рай окно,
              Там полногрудые суслоны
              Ждут молотьбы рогов и звона;
              Кто слышит музыку гумна,
              Тот вечно молод, как весна!
              Как сизый аир над ручьем,
              Порадуйся, мой старый дом,
              И улыбнись скрипучей ставней.
              Мы заживем теперь исправней,
              Тебе за нищие годины
              Я шапку починю тесиной
              И брови подведу смолой.
              Пусть тополь пляшет над тобой
              Гуськом, в зеленую присядку!
              Порадуйся со мной и кадка,
              Моя дубовая вдова,
              Что без соленья не жива,
              Теперь же, богатея салом,
              Будь жёнкой мне и перевалом
              В румяно-смуглые долины,
              Где не живут с клюкой морщины,
              И старость, словно дуб осенний,
              Пьет чашу снов и превращений,
              Вся солнце рдяное, густое,
              Чтоб закатиться в молодое,
              Быть может, в песенки твои,
              Где гнезда свили соловьи,
              В янтарный пальчик с перстеньком.
              Взгляни смеется старый дом,
              Осклабил окна до ушей
              И жмется к тополю нежней,
               Как я, без мала в пятьдесят,
              К твоей щеке, мой смуглый сад,
              Мой улей с солнечною брагой!
              Не потому ли над бумагой
              Звенит издевкой карандаш,
              Что бледность юности не пара,
              Что у зимы не хватит чаш
              Залить сердечные пожары?!
              Уймись, поджарый надоеда, -
              Не остудят метели деда,
              Лишь стойло б клевером цвело,
              У рябки лоснилось крыло
              И конь бы радовался сбруе,
              Как песне непомерный Клюев!
              Он жив, олонецкий ведун,
              Весь от снегов и вьюжных струн
              Скуластой тундровой луной
              Глядится в яхонт заревой!

              1932(?)


              * * *

              Чтоб пахнуло розой от страниц
              И стихотворенье садом стало,
              Барабанной переклички мало,
              Надо слышать клекоты орлиц,
              В непролазных зарослях веприц -
              На земле, которой не бывало.
              До чудесного материка
              Не доедешь на слепых колесах.
              Лебединый хоровод на плесах,
              Глубину и дрему тростника
              Разгадай, где плещется строка,
              Словно утро в розовых прокосах.
              Я люблю малиновый падун,
              Листопад горящий и горючий,
              Оттого стихи мои как тучи
              С отдаленным громом теплых струн.
              Так во сне рыдает Гамаюн -
              Что забытый туром бард могучий.
              Простираясь розой подышать,
              Сердце, как малиновка в тенётах,
              Словно сад в осенних позолотах,
              Ронит давнее, как листья в гать.
              Роза же в неведомых болотах,
              Как лисица редкая в охотах,
              Под пером не хочет увядать.
              Роза, роза! Суламифь! Елена!
              Спят чернила заодно с котом,
              Поселилась старость в милый дом,
              В заводь лет не заплывет сирена,
              Там гнилые водоросли, пена
              Парусов, как строчек рваный ком.
              Это тридцать лет словостроенья,
              Плешь как отмель, борода - прибой,
              Будет и последний китобой -
              Встреча с розою - владычицей морской
              Под тараны кораблекрушенья.
              Вот тогда и расцветут страницы
              Горным льном, наливами пшеницы,
              Пихтовой просекой и сторожкой.
              Мой совенок, подожди немножко,
              Гости близко: роза и луна,
              Старомодно томна и бледна!

              1932 (?)


              ***

              Сегодня звонкие капели -
              Прилет касаток из Египта
              На милый север. Явь иль сон?
              Но бубенцы капели сыпьте
              В молотобойный вешний звон!..
              Цветите, ярь и конопели!

              Не солнце ль пенится в слесарне,
              Чтобы не слепло и не жгло?
              Не ветру ль штопают крыло,
              Как ласты мельнице? Стожарней
              Играют зори меж ракит,
              И вихорь скулы не трудит,
              Ласкаясь росней и купавней.

              О, жизнь! О, легкие земли,
              Свежительнее океана!..
              И черноземного Ивана
              В зрачках пшеничные кули,
              И на ладонях город хлебный!
              Прибойно, фугою хвалебной,
              О межи плещут конопли.

              Россия, матерь, ты ли? Ты ли?
              Босые ноги, плат по бровь,
              Хрустальным лебедем из былей
              Твоя слеза, ковыль-любовь
              Плывут по вольной заводине!
              И только старость при лучине
              На саван тянет волокно.

              Уйди, сухое толокно
              И тюря с серою загустой!
              Горою выросла капуста,
              Какой на свете не бывало!
              Из песен ткется одеяло
              Для молодого новожёна,
              Стальному мерину попона
              Испещрена моей погудкой,
              Олонецкою незабудкой
              И шамаханской резедой!
              Товарищ, вскормленный звездой
              Пятиочитой и пурпурной,
              Тебе моих напевов зурны,
              Лезгинка рифм под блеск кинжала!
              Пусть песногранные опалы
              Хрустят на варварских зубах!

              Моя любовь врагам на страх,
              И ненависть - земле как ужин
              Опосле ловли стерлядей,
              Когда свистит костер стожалый
              И красит огненное сало
              Мережи, полные жемчужин
              И киноварных лебедей!

              Моя любовь - в полях капель,
              Сорокалетняя, медвежья,
              Свежее пихт из Заонежья,
              Пьянее, чем косматый шмель
              В медовом погребе под щебнем!..

              Пусть солнце золотистым гребнем
              Отныне чешет наши нивы, -
              Оно заштопано на диво
              Неуязвимою рукой,
              И нитью, крашенною кровью,
              Чтобы вовеки к изголовью
              Моей республики родной
              Не прилетал совиный рой
              С хозяйкой - тощей голодухой,
              Лишь кедры глухариным пухом,
              Как гнезда, веяли б в капели
              О том, как жили мы и пели!


              ***

              Недоуменно не кори,
              Что мало радио-зари
              В моих стихах - бетона, гаек,
              Что о мужицком хлебном рае
              Я нудным оводом бубню
              Иль костромским сосновым звоном!
              Как перс священному огню,
              Я отдал дедовским иконам
              Поклон до печени земной,
              Микула с мудрою сохой,
              И надломил утесом шею.

              Без весен и цветов коснея,
              Скатилась долу голова, -
              На языке плакун-трава,
              В глазницах воск да росный ладан.
              Греховным миром не разгадан,
              Я цепенел каменнокрыло
              Меж поцелуем и могилой,
              В разлуке с яблонною плотью.
              Вдруг потянуло вешней сотью!
              Не Гавриил ли с горней розой?..
              Ты прыгнул с клеверного воза,
              Борьбой и молодостью пьян,
              В мою татарщину, в бурьян,
              И молотом разбил известку, -
              К губам поднес, как чашу, горстку
              И солнцем напоил меня
              Свежее вымени веприцы!

              Воспрянули мои страницы
              Ретивей дикого коня.
              В них ржанье, бешеные гривы,
              Дух жатвы и цветущей сливы!

              Сбежала темная вода
              С моих ресниц коростой льда;
              Они скрежещут, злые льдины,
              И, низвергаясь в котловины
              Забвения, ирисы режут,
              Протальники - дары апреля!..
              Но ты поставил дружбы вежу
              Вдали от вероломных мелей,
              От мглистых призраков трясин.
              Пусть тростники моих седин,
              Как речку, юность окаймляют,
              Плывя по розовому маю,
              Причалит сердце к октябрю,
              В кленовый яхонт и зарю,
              И пеклеванным Гималаям
              Отдаст любовь с мужицким раем,
              С олонецким озерным звоном,
              С плакучим ивовым поклоном,
              За клеверный румяный воз,
              За черноземный плеск борозд.
              О, берега России, сказки,
              Без серой заячьей опаски,
              Что василек забудет стог
              За пылью будней и дорог!


              ***

              Под пятьдесят пьянее розы,
              Дремотней лен, синей фиалки,
              Пряней, землистей резеда,
              Как будто взрыто для посева
              Моим племянником веселым
              Дерно у старого пруда.
              Как будто в домик под бузиной
              Приехала на хлябких дрожках
              С погоста мама.

              Солнце спит
              Теленком рыжим на дорожке.
              И веет гроздью терпко-винной
              От бухлых слизистых ракит.
              Все чудится раскат копыт
              По кремню непробудных плит
              От вавилонских городов...
              Шмелиной цитрой меж цветов
              Теленькают воспоминанья.
              Преодолел земную грань я,
              Сломал у времени замок,
              Похожий на засов церковный,
              И новобрачною поповной
              Вхожу в заветный теремок,
              Где суженый, как пастушок,
              Запрячет душу в кузовок,
              Чтоб пахли звезды резедой,
              Стихи же - полою водой,
              Плотами, буйным икрометом,
              Гаданьем девичьим по сотам -
              Чет, нечет, лапушка иль данник?
              Как будто юноша-племянник
              Дерно у старого пруда
              Веселым заступом корчует,
              А сам поет, в ладони дует,
              Готовя вереску и льну
              Пятидесятую весну!


              МАТЬ-СУББОТА

              Ангел простых человеческих дел
              В избу мою жаворонком влетел,
              Заулыбалися печь и скамья,
              Булькнула звонко гусыня-бадья,
              Муха впотьмах забубнила коту:
              "За ухом, дяденька, смой черноту!"

              Ангел простых человеческих дел
              Бабке за прялкою венчик надел,
              Миром помазал дверей косяки,
              Бусы и киноварь пролил в горшки,
              Посох врачуя, шепнул кошелю:
              "Будешь созвучьями полон в раю! .."

              Ангел простых человеческих дел
              Вечером голуб, в рассветки же бел,
              Перед ковригою свечку зажег,
              В бороду сумерек вплел василек,
              Сел на шесток и затренькал сверчком:
              "Мир тебе, нива, с горбатым гумном,
              Мир очагу, где обильны всегда
              Звездной плотвою годов невода!.."

              Невозмутимы луга тишины -
              Пастбище тайн и овчинной луны.
              Там небеса, как полати, теплы,
              Овцы - оладьи, ковриги - волы;
              Пищным отарам вожак - помело,
              Отчая кровля - печное чело.

              Ангел простых человеческих дел
              Хлебным теленьям дал тук и предел.

              Судьям чернильным постылы стихи,
              Где в запятых голосят петухи,
              Бродят коровы по злачным тире,
              Строки ж глазасты, как лисы в норе.
              Что до того, если дедов кошель -
              Луг, где Егорий играет в свирель,
              Сивых, соловых, буланых, гнедых
              Поят с ладоней соборы святых:
              Фрол и Медост, Пантелеймон, Илья -
              Чин избяной, луговая семья.

              Что до того, если вечер в бадью
              Солнышко скликал: "тю-тю да тю-тю!"
              Выведет солнце бурнастых утят
              В срок, когда с печью прикурнет ухват,
              Лавка постелет хозяйке кошму,
              Вычернить косы - потемок сурьму.
              Ангел простых человеческих дел
              Певчему суслу взбурлить повелел.

              Дремлет изба, как матерый мошник
              В пазухе хвойной, где дух голубик,
              Крест соловецкий, что крепче застав,
              Лапой бревенчатой к сердцу прижав.
              Сердце и Крест - для забвенья мета...
              Бабкины пальцы - Иван Калита,
              Смерти грозятся, узорят молву,
              В дебрях суслонных возводят Москву...

              Слышите ль, братья, поддонный трезвон -
              Отчие зовы запечных икон?!
              Кони Ильи, Одигитрии плат,
              Крылья Софии, Попрание врат,
              Дух и Невеста, Царица предста
              В колосе житном отверзли уста!

              Ангел простых человеческих дел
              В персях земли урожаем вскипел.

              Чрево овина и стога крестцы -
              Образов деды, прозрений отцы.
              Сладостно цепу из житных грудей
              Пить молоко первопутка белей,
              Зубы вонзать в неневестную плоть -
              В темя снопа, где пирует господь.
              Жернову зерна - детине жена,
              Лоно посева - квашни глубина,
              Вздохи серпа и отжинок тоску
              Каменный пуп растирает в муку.

              Бабкины пальцы - Иван Калита
              Ставят помолу капкан решета.
              В пестрой макитре вскисает улов:
              В чаше агатовой очи миров,
              Распятый Лебедь и Роза над ним...
              Прочит огонь за невесту калым,
              В звонких поленьях зародыши душ
              Жемчуг ссыпают и золота куш...
              Савское миро, душисто-смугла
              Входит Коврига в Чертоги Тепла.

              Тьмы серафимов над печью парят
              В час, как хозяйка свершает обряд:
              Скоблит квашню и в мочалкин вихор
              Крохи вплетает, как дружкин убор.
              Сплетницу муху, пройдоху кота
              Сказкой дивит междучасий лапта.

              Ангел простых человеческих дел
              Умную нежить дыханьем пригрел.

              Старый баран и провидец-петух,
              Сторож задворок лохматый лопух
              Дождик сулят, бородами трепля...
              Тучка повойником кроет поля,
              Редьке на грядке испить подает -
              Стала б ядрена, бела наперед.
              Тучка - к пролетью, к густым зеленям,
              К свадьбам коровьим и к спорым блинам
              В горсти запашек опару пролив,
              Селезнем стала кормилица нив.

              Зорко избе под сытовым дождем
              Просинь клевать, как орлице, коньком.
              Нудить судьбу, чтобы ребра стропил
              Перистым тесом хозяин покрыл,
              Знать, что к отлету седые углы
              Сорок воскрылий простерли из мглы,
              И к новоселью в поморья окон
              Кедровый лик окунул Елеон,
              Лапоть Исхода, Субботу Живых...

              Стелют настольник для мис золотых,
              Рушают Хлеб для крылатых гостей
              (Пуду - Сергунька, Васятке - Авдей).
              Наша Суббота озер голубей!

              Ангел простых человеческих дел
              В пляске Васяткиной крылья воздел.

              Брачная пляска - полет корабля
              В лунь и агат, где Христова Земля.
              Море житейское - черный агат
              Плещет стихами от яростных пят.
              Духостихи - златорогов стада,
              Их по удоям не счесть никогда,
              Только следы да сиянье рогов
              Ловят тенета захватистых слов.
              Духостихи отдают молоко
              Мальцам безудным, что пляшут легко.
              Мельхиседек и Креститель Иван
              Песеннорогий блюдут караван.

              Сладок Отец, но пресладостней Дух, -
              Бабьего выводка ястреб - пастух,
              Любо ему вожделенную мать
              Страсти когтями, как цаплю, терзать,
              Девичью печень, кровавый послед
              Клювом долбить, чтоб родился поэт.
              Зыбка в избе - ястребиный улов
              Матери мнится снопом васильков;
              Конь-шестоглав сторожит васильки, -
              Струнная грива и песня зрачки.

              Сноп бирюзовый - улыбок кошель -
              В щебет и грай пеленает апрель,
              Льнет к молодице: "Сегодня в ночи
              Пламенный дуб возгорит на печи,
              Ярой пребудь, чтобы соты грудей
              Вывели ос и язвящих шмелей:
              Дерево-сполох - кудрявый Федот
              Даст им смолу и сжигающий мед!"

              Улей ложесн двести семьдесят дней
              Пестует рой медоносных огней...
              Жизнь-пчеловод постучится в леток:
              Дескать, проталинка теплит цветок!..
              Пасеке зыбок претит пустота -
              В каждой гудит, как пчела, красота.
              Маковый ротик и глазок слюда -
              Бабья держава, моя череда.

              Радуйтесь, братья, беременен я
              От поцелуев и ядер коня!
              Песенный мерин - багряный супруг
              Топчет суставов и ягодиц луг,
              Уды мои словно стойло грызет,
              Роет копытом заклятый живот, -
              Родится чадо - табун жеребят,
              Музыка в холках, и в ржании лад.

              Ангел простых человеческих дел
              Гурт ураганный пасти восхотел.

              Слава ковриге и печи хвала,
              Что Голубую Субботу спекла,
              Вывела лося - цимбалы рога,
              Заколыбелить души берега!
              Ведайте, други, к животной земле
              Едет купец на беляне - орле!
              Груз преисподний: чудес сундуки,
              Клетки с грядущим и славы тюки!
              Пристань-изба упованьем цветет,
              Веще мурлычет подойнику кот,
              Птенчики-зерна в мышиной норе
              Грезят о светлой засевной поре;

              Только б привратницу серую мышь
              Скрипы вспугнули от мартовских лыж,
              К зернышку в гости пожалует жук,
              С каплей-малюткою - лучиков пук.
              Пегая глыба, прядя солнопек,
              Выгонит в стебель ячменный пупок.
              Глядь, колосок, как подругу бекас,
              Артосом кормит лазоревый Спас...

              Ангел простых человеческих дел
              В книжных потемках лучом заалел.

              Братья, Субботе Земли
              Всякий любезно внемли:
              Лишь на груди избяной
              Вы обретете покой!

              Только ковриги сосцы -
              Гаг самоцветных ловцы,
              Яйца кладет где таган -
              Дум яровой пеликан...

              Светел запечный притин -
              Китеж Мемелф и Арин,
              Где словорунный козел
              Трется о бабкин подол.

              Там образок Купины -
              Чаша ржаной глубины;
              Тела и крови Руси,
              Брат озаренный, вкуси!

              Есть Вседержитель гумна,
              Пестун мирского зерна,
              Он, как лосиха телка,
              Лижет земные бока,
              Пахоту поит слюной
              Смуглый господь избяной.

              Перед Ним единым,
              Как молокой сом,
              Пьян вином овинным,
              Исхожу стихом;

              И в ответ на звуки
              Гомонят улов
              Осетры и щуки
              Пододонных слов.

              Мысленные мрежи,
              Слуха вертоград,
              Глуби Заонежий
              Перлами дарят.

              Палеостров, Выгу,
              Кижи, Соловки
              Выплескали в книгу
              Радуг черпаки.

              Там, псаломогорьем
              Звон и чаек крик,
              И горит над морем
              Мой полярный лик.

              Ангел простых человеческих дел
              В сердце мое жаворонком влетел.
              Видит, светелка, как скатерть, чиста,
              Всюду цветут "ноготки" и "уста",
              Труд яснозубый тачает суму -
              Слитки беречь рудокопу Уму,
              Девушка Совесть вдевает в иглу
              Нити стыда и ресничную мглу...

              Ткач пренебесный, что сердце потряс,
              Полднем солов, ввечеру синеглаз,
              Выткал затон, где напевы-киты
              Дремлют в пучине до бурь красоты...
              Это - Суббота у смертной черты,
              Это - Суббота опосле Креста...
              Кровью рудеют России уста,
              Камень привален, и плачущий Петр
              В ночи всемирной стоит у ворот...

              Мы готовим ароматы
              Из березовой губы,
              Чтоб помазать водоскаты
              У Марииной избы.

              Гробно выбелим убрусы
              И с заранкой-снегирем
              Пеклеванному Исусу
              Алевастры понесем.

              Ты уснул, пшеничноликий,
              В васильковых пеленах...
              Потным платом Вероники
              Потянуло от рубах.

              Блинный сад благоуханен...
              Мы идем чрез времена,
              Чтоб отведать в новой Кане
              Огнепального вина.

              Вот и пещные ворота,
              Где воркует голубь - сон,
              И на камне Мать-Суббота
              Голубой допряла лен.

              (1922)


              ЗАОЗЕРЬЕ

              Отец Алексей из Заозерья -
              Берестяный светлый поп,
              Бородка - прожелть тетерья,
              Волосы - житный сноп.

              Весь он в росе кукушьей,.
              С окуньим плеском в глазах,
              За пазухой - бабьи души,
              Ребячий, лоскутный страх.

              Дудя коровьи молебны
              В зеленый Егорьев день,
              Он в воз молочный и хлебный
              Свивает сны деревень.

              А Егорий поморских писем
              Мчится в киноварь, в звон и жуть,
              Чтобы к стаду волкам и рысям
              Замела метелица путь,

              Чтоб у баб рожались ребята
              Пузатей и крепче реп,
              И на грудах ржаного злата
              Трепака отплясывал цеп.

              Алексею ружит деревня,
              Как Велесу при Гостомысле.
              Вон девка несет, не креня,
              Два озера на коромысле.

              На речке в венце сусальном
              Купальница Аграфена,
              В лесах зарит огнепально
              Дождевого Ильи икона.

              Федосья-колосовица
              С Медостом - богом овечьим
              Велят двуперстьем креститься
              Детенышам человечьим.

              Зато у ребят волосья
              Желтее зимнего льна...
              В парчовом плату Федосья,
              Дозорит хлеба она.

              Фролу да Лавру работа -
              Пасти табун во лесях,
              Оттого мужичьи ворота
              В смоляных рогатых крестах.

              Хорошо зимой в Заозерье,
              Заутренний тонок звон,
              Как будто лебяжьи перья
              Падают на амвон.

              А поп в пестрядинной ризе,
              С берестяной бородой,
              Плавает в дымке сизой,
              Как сиг, как окунь речной.

              Церквушка же, в заячьей шубе,
              В сердцах на Никона-кобеля,
              От него в заруделом срубе
              Завелась скрипучая тля!

              От него мужики в фуражках,
              У парней враскидку часы!
              Только сладко в блинах да олажках,
              Как в снопах, тонуть по усы.

              А уж бабы на Заозерье -
              Крутозады, титьки как пни,
              Все Мемелфы, Груни, Лукерьи
              По веретнам считают дни.

              У баб чистота по лавкам,
              В печи судачат горшки, -
              Синеглазым Сенькам да Савкам
              Спозаранка готовь куски.

              У Сеньки кони-салазки,
              Метель подвязала хвост...
              Но вот с батожком и в ряске
              Колядный приходит пост.

              Отец Алексей в притворе
              Стукает о пол лбом,
              Чтоб житные сивые зори
              Покумились с мирским гумном,

              Чтоб водились сиги в поречье,
              Был добычен прилет гусей.
              На лесного попа, на свечи
              Смотрит бог, озер голубей.

              Рожество - звезда золотая,
              Воробьиный, ребячий гам,
              Колядою с дальнего края
              Закликают на Русь Сиам.

              И Сиам гостит до рассветок
              В избяном высоком углу.
              Кто не видел с павлинами клеток,
              Проливающих яхонт во мглу?

              Рожество - калач златолобый,
              После святки - вьюг помело,
              Вышивают платки зазнобы,
              На морозное глядя стекло

              В Заозерье свадьбы на диво,
              За невестой песен суслон,
              Вплетают в конские гривы
              Ирбитский, суздальский звон.

              На дружках горят рубахи
              От крепких девичьих губ,
              Молодым шептухи да свахи
              Стелют в горнице волчий тулуп.

              И слушают избы и звезды
              Первый звериный храп,
              У елей, как сев в борозды,
              Сыплется иней с лап.

              Отцу Алексею руга
              За честной и строгий венец.
              У зимы ослабла подпруга,
              Ледяной взопрел жеребец.

              Эво, масленица навстречу,
              За нею блинный обоз!
              В лесную зыбель и сечу
              Повернул пургача мороз.
              ________

              Великие дни в деревне -
              Журавиный плакучий звон,
              По мертвой снежной царевне
              Церквушка правит канон.

              Лиловые павечерья,
              И, как весточка об ином,
              Потянет из Заозерья
              Березовым ветерком.

              Христос воскресе из мертвых,
              Смертию смерть поправ,
              И у елей в лапах простертых
              Венки из белых купав.

              В зеленчатом сарафане
              Слушает звон сосна.
              Скоро в лужицу на поляне
              Обмакнет лапоток весна.

              Запоют бубенцы по взгорью,
              И, как прежде в тысячах дней,
              Молебном в уши Егорью
              Задудит отец Алексей.

              (1927)


         ПЕСНЯ ПРО СУДЬБУ

         Из-за леса - лесу темного,
         Из-за садика зеленого,

         Не ясен сокол вылетывал -
         Добрый молодец выезживал.

         По одеже он купецкий сын,
         По обличью парень-пахотник.

         Он подъехал во чистом поле
         Ко ракитовому кустику,

         С корня сламывал три прутика,
         Повыстругивал три жеребья.

         Он слезал с коня пеганого,
         Становился на прогалине,
         Черной земи низко кланяясь:

         "Ты ответствуй, мать сыра земля,
         С волчняком-травой, с дубровою,

         Мне какой, заочно суженый,
         Изо трех повыбрать жеребий?

         Первый жребий - быть лапотником,
         Тихомудрым, черным пахарем,

         Средний - духом ожелезиться,
         Стать фабричным горемыкою,

         Третий - рай высокий, мысленый,
         Добру молодцу дарующий,

         Там река течет животная,
         Веют воздухи безбольные,

         Младость резвая не старится,
         Не седеют кудри-вихори".

         (1912)

         
         * * *

         Меня матушка будит спозаранья,
         Я поздешенько, девушка, встаю;
         Покуль белое личко умываю -
         Мне изюмный калачик испечен,
         Покуль в цветное платье обряжаюсь -
         Мне-ка чарочка меду подана,
         Пока медом калачик запиваю -
         На работу подруженьки уйдут...
         От крестьянской работки-рукоделья
         У подруженек рученьки болят,
         Болит спинушка с буйной головою,
         Ретивому сердечку тяжело...
         Мне ж едина работушка далася -
         Шить наводы по алому сукну.
         Ах, с сиденья, с девичьего безделья
         Сполюблю я удала паренька,-
         С распригожим не будет девке тошно
         До замужества время коротать,-
         До того ли замужества-разлуки,
         До проклятого бабьего житья!
         Распроклятое бабье жированье,
         Расхорошее девичье житье:
         Уж я высплюся девушкой досыта,
         Нагуляюся красной до люби.

         (1915)


         СИЗЫЙ ГОЛУБЬ

         Сизый голубь ворковал,
         Под оконце прилетал;
         Он разведал, распознал,
         Что в светлице говорят.
         Ухитряют во светлице
         Сиза в клетку залучить,
         Чтобы с голубем девице
         Красоту-любовь делить,
         Обряжатися-крутиться
         В алый кемрик, в скатну нить.
         Буйноперый под окном
         Обернулся пареньком -
         Очи - ночка, день - лицо...
         Хлипко девичье крыльцо,
         Тесовая дверь бела,
         Клетка-горенка мала,
         На лежанке пуховик -
         Запрокинуть девий лик,
         С перелету на груди
         Птичьим пылом изойти.

         <1912>


         ПРОПИТУЩАЯ ПЕСНЯ

         Летел орел за тучею,
         Вдогонку за гремучею,
         Он воздухи разреживал,
         А туч не опереживал.

         Упал орел на застреху
         Кружала затрапезного,
         Повыглядел в оконницу
         Становище кабацкое.

         Он в пляс пошел - завихрился,
         Обжег метельным холодом,
         Нахвальщиков-кудрявичей
         Притулил на залавицы...

         Ой, яра кровь орлиная,
         Повадка - поступь гульная,
         Да чарка злая, винная,
         Что песенка досюльная,

         Не мимо канет-молвится.
         Глянь, пьяница-пропойщина,
         Мирская краснобайщина,
         Тебе ль попарщик сиз орел,
         Что с громом силой мерялся,
         С крыла дожди отряхивал,
         С зениц стожары-сполохи,
         Ан он, за красоулею
         Погнавшись, стал вороною,
         Каркуньей загумённою.

         А и всё-то она, ворона, грает,
         На весь свет растопорха пеняет:
         "Извели меня вороги-люди,
         Опризорили зависть да лихо,
         Разлучили с невестой-звездою,
         Подружили с вороньею жирой,
         С загумённою, пьяною долей!"

         (1912)


         ПРОСЛАВЛЕНИЕ МИЛОСТЫНИ

         Не отказна милостыня праведная,
         На помин души родительской
         По субботним дням подавана
         Нищей братье со мостинами...
         А убогому Пафнутьюшке
         Дан поминный кус в особицу.

         Как у куса нутра ячневы,
         С золотой наводной корочкой,
         Уж как творен кус на патоке,
         Испечен на росном ладане,
         А отмяк кусок под образом,
         Белым воздухом прикутанный...
         Спасет Бог, возблагодарствует
         Кормящих, поящих,
         Одевающих, обувающих,
         Теплом согревающих!

         Милостыня сота -
         Будет душеньке вольгота
         Хозяину в дому,
         Как Адаму во раю,
         Детушкам в дому,
         Как орешкам во меду!

         Спасет Бог радетелей,
         Щедрых благодетелей,
         Аверкий - банный согреватель,
         Душ и телес очищатель,
         Сесентий-калужник,
         Олексий-пролужник,
         Все святые с нами
         В ипостасном храме.

         Аминь.

         <1914>


         ***

         Оттого в глазах моих просинь,
         Что я сын Великих озер.
         Точит сизую киноварь осень
         На родной беломорский простор.

         На закате плещут тюлени,
         Загляделся в озеро чум...
         Златороги мои олени -
         Табуны напевов и дум.

         Потянуло душу, как гуся,
         В голубой полуденный край;
         Там Микола и Светлый Исусе
         Уготовят пшеничный рай!

         Прихожу. Вижу избы-горы,
         На водах стальные киты...
         Я запел про синие боры,
         Про Сосновый Звон и скиты.

         Мне ученые люди сказали:
         "К чему святые слова?
         Укоротьте поддевку до талии
         И обузьте у ней рукава!"

         Я заплакал Братскими Песнями, -
         Порешили: "В рифме не смел!"
         Зажурчал я ручьями полесными
         И Лесные Были пропел.

         В поучение дали мне Игоря
         Северянина пудреный том, -
         Сердце поняло: заживо выгорят
         Те, кто смерти задет крылом.

         Лихолетья часы железные
         Возвестили войны пожар,-
         И Мирские Думы болезные
         Я принес отчизне, как дар.

         Рассказал, как еловые куколи
         Осеняют солдатскую мать;
         И бумажные дятлы загукали:
         "Не поэт он, а буквенный тать!

         Русь Христа променяла на Платовых,
         Рай мужицкий - ребяческий бред..."
         Но с Рязанских полей коловратовых
         Вдруг забрезжил конопляный свет.

         Ждали хама, глупца непотребного,
         В спинжаке, с кулаками в арбуз.-
         Даль повыслала отрока вербного,
         С голоском слаще девичьих бус.

         Он поведал про сумерки карие,
         Про стога, про отжиночный сноп;
         Зашипели газеты: " Татария!
         И Есенин - поэт-юдофоб!"

         О, бездушное книжное мелево,
         Ворон ты, я же тундровый гусь!
         Осеняет Словесное дерево
         Избяную, дремучую Русь!

         Певчим цветом алмазно заиндевел
         Надо мной древословный навес,
         И страна моя, Белая Индия,
         Преисполнена тайн и чудес!

         Жизнь-праматерь заутрени росные
         Служит птицам и правды сынам;
         Книги-трупы, сердца папиросные -
         Ненавистный Творцу фимиам!


         ***

         Изба - святилище земли,
         С запечной тайною и раем,-
         По духу росной конопли
         Мы сокровенное узнаем.

         На грядке веников ряды -
         Душа берез зеленоустых...
         От звезд до луковой гряды
         Все в вещем шепоте и хрустах.

         Земля, как старище-рыбак,
         Сплетает облачные сети,
         Чтоб уловить загробный мрак
         Глухонемых тысячелетий.

         Провижу я: как в верше сом,
         Заплещет мгла в мужицкой длани
         Золотобревный, Отчий дом
         Засолнцевеет на поляне.

         Пшеничный колос-исполин
         Двор осенит целящей тенью...
         Не ты ль, мой брат, жених и сын,
         Укажешь путь к преображенью?

         В твоих глазах дымок от хат,
         Глубинный сок речного ила,
         Рязанский маковый закат -
         Твои певучие чернила.

         Изба - питательница слов
         Тебя взрастила не напрасно:
         Для русских сел и городов
         Ты станешь Радуницей красной.

         Так не забудь запечный рай,
         Где хорошо любить и плакать!
         Тебе на путь, на вечный май,
         Сплетаю стих - матерый лапоть.


         ***

         Ёлушка-сестрица,
         Верба-голубица,
         Я пришел до вас:
         Белый цвет Сережа,
         С Китоврасом схожий,
         Разлюбил мой сказ!

         Он пришелец дальний,
         Серафим опальный,
         Руки - свитки крыл.
         Как к причастью звоны,
         Мамины иконы,
         Я его любил.

         И в дали предвечной,
         Светлый, трехвенечный,
         Мной провиден он.
         Пусть я некрасивый,
         Хворый и плешивый,
         Но душа, как сон.

         Сон живой, павлиний.
         Где перловый иней
         Запушил окно,
         Где в углу за печью,
         Чародейной речью
         Шепчется Оно.

         Дух ли это Славы.
         Город златоглавый,
         Савана ли плеск?
         Только шире, шире,
         Белизна псалтири -
         Нестерпимый блеск.

         Тяжко, светик, тяжко!
         Вся в крови рубашка...
         Где ты, Углич мой?..
         Жертва Годунова,
         Я в глуши еловой
         Восприму покой.

         Буду в хвойной митре,
         Убиенный Митрий,
         Почивать, забыт...
         Грянет час вселенский,
         И Собор Успенский
         Сказку приютит.


         ***

         Бумажный ад поглотит вас
         С чернильным  черным сатаною,
         И бесы: Буки, Веди, Аз
         Согнут построчников фитою.

         До воскрешающей трубы
         На вас падут, как кляксы, беды,
         И промокательной судьбы
         Не избежат бумагоеды.

         Заместо славы будет смерть
         Их костяною рифмой тешить,
         На клякс-папировую жердь
         Насадят лавровые плеши.

         Построчный пламень во сто крат
         Горючей жупела и серы.
         Но книжный червь, чернильный ад
         Не для певцов любви и веры.

         Не для тебя, мой василек,
         Смола терцин, устава клещи,
         Ржаной колдующий восток
         Тебе открыл земные вещи:

         "Заря-котенок моет рот,
         На сердце теплится лампадка",
         Что мы с тобою не народ -
         Одна бумажная нападка.

         Мы, как Саул, искать ослиц
         Пошли в родные буераки
         И набрели на блеск столиц,
         На ад, пылающий во мраке.

         И вот, окольною тропой,
         Идем с уздой и кличем: сивка!
         Поют хрустальною трубой
         Во мне хвоя, в тебе наливка -

         Тот душегубный варенец,
         Что даль рязанская сварила,
         Ты - Коловратов кладенец,
         Я - бора пасмурная сила.

         Таран бумажный нипочем
         Для адамантовой кольчуги...
         О, только б странствовать вдвоем
         От Соловков и до Калуги.

         Через моздокский синь-туман,
         На ржанье сивки, скрип косули!..
         Но есть полынный злой дурман
         В степном жалеечном Июле.

         Он за курганами звенит
         И по-русалочьи мурлычет:
         "Будь одиноким, как зенит,
         Пускай тебя ничто не кличет".

         Ты отдалился от меня
         За ковыли, глухие лужи...
         По ржанью певчего коня
         Душа курганная недужит.

         И знаю я, мой горбунок
         В сосновой лысине у взморья:
         Уж преисподняя из строк
         Трепещет хвойного Егорья.

         Он возгремит, как Божья рать.
         Готовя ворогу расплату.
         Чтоб в книжном пламени не дать
         Сгореть родному Коловрату.


         * * *

         Солнце Осьмнадцатого года,
         Не забудь наши песни, дерзновенные кудри!
         Славяно-персидская природа
         Взрастила злаки и розы в тундре.

         Солнце Пламенеющего лета,
         Не забудь наши раны и угли-кровинки,
         Как старого мира скрипучая карета
         Увязла по дышло в могильном суглинке!

         Солнце Ослепительного века,
         Не забудь праздника великой коммуны! ..
         В чертоге и в хижине дровосека
         Поют огнеперые Гамаюны.

         О шапке Мономаха, о царьградских бармах
         Их песня? О, солнце,- скажи! ..
         В багряном заводе и в красных казармах
         Роятся созвучья-стрижи.

         Словить бы звенящих в построчные сети,
         Бураны из крыльев запрячь в корабли...
         Мы - кормчие мира, мы - боги и дети
         В пурпурный Октябрь повернули рули.

         Плывем в огнецвет, где багрец и рябина,
         Чтоб ран глубину с океанами слить,-
         Суровая пряха - бессмертных судьбина
         Вручает лишь солнцу горячую нить.

         1918


         * * *

         Стада носорогов в глухом Заонежьи,
         Бизоний телок в ярославском хлеву...
         Я вижу деревни, седые, медвежьи,
         Где Скрябин расставил силки на молву.

         Бесценна добыча: лебяжьи отлеты,
         Мереж осетровых звенящая рябь.
         Зурна с тамбурином вселились в ворота,
         Чтоб множились плеск и воздушная хлябь.

         Удойны коровы, в кокосовых кринках
         Живет Парсифаля молочная бель.
         К Пришествию Льва василек и коринка
         Осыпали цвет - луговую постель.

         У пудожской печи хлопочет феллашка,
         И в красном углу Медноликий Будда.
         Люба австралийцу московка-фуражка:
         То близится Лев-голубая звезда.

         В желтухе Царьград, в огневице Калуга,
         Покинули Кремль Гермоген и Филипп,
         Чтоб тигровым солнцем лопарского юга
         Сердца врачевать и молебственный хрип.

         К Кронштадтскому молу причалили струги,-
         То Разин бурунный с персидской красой...
         Отмерили год циферблатные круги,
         Как Лев обручился с родимой землей.

         Сегодня крестины. Приплод солнцеглавый
         У мамки-Истории спит на руках.
         Спеваются горы для Ленинской славы,
         И грохот обвала роится в стихах.


         ВОЗДУШНЫЙ КОРАБЛЬ

         Я построил воздушный корабль,
         Где на парусе Огненный лик.
         Слышу гомон отлетных цапль,
         Лебединый, хрустальный крик.

         По-кошачьи белый медведь,
         Слюня лапу, моет скулу...
         Стихотворная трубная медь
         Оглашает журнальную мглу.

         Я под Смольным стихами трубил,
         Но рубиново-красный солдат
         Белой нежности чайку убил.
         Пулеметно-суровым "назад".

         Половецкий привратный костер,
         Как в степи, озарял часовых.
         Здесь презрен ягелевый узор,
         Глубь строки и капель запятых.

         С книжной выручки Бедный Демьян
         Подавился кумачным хи-хи..
         Уплывает в родимый туман .
          Мой корабль - буревые стихи

         Только с паруса Ленина лик
         С укоризной на Смольный глядит,
         Где брошюрное море на миг
         Потревожил  поэзии кит


         ПОСОЛ ОТ МЕДВЕДЯ

         Я - посол от медведя
         К пурпурно-горящему Льву,-
         Малиновой Китежской медью
         Скупаю родную молву.

         Китеж, Тайна, Финифтяный рай,
         И меж них ураганное слово,-
         Ленин - кедрово-таежный май,
         Где и солнце, как воин, сурово.

         Это слово кровями купить,
         Чтоб оно обернулось павлином
         Я - посол от медведя, он хочет любить,
         Стать со  Львом песнозвучьем единым

         1918


         ПУЛЕМЕТ

         Пулемет... Окончание - мед...
         Видно, сладостен он для охочих
         Пробуравить свинцом народ -
         Непомерные, звездные очи.

         Ранить Глубь, на божнице вербу,
         Белый сон купальских березок.
         Погляди за суслонов гурьбу:
         Сколько в поле крылатых повозок.

         То летучий Христов Лазарет
         Совершает Земли врачеванье,
         И, как няня, небесный кларнет
         Напевает седое сказанье:

         "Утолятся твои вереда,
         Раны, пролежни  злые отеки;
         Неневестная, будь же тверда
         До гремящей звезды на востоке!

         Под Лучом заскулит пулемет,
         Сбросит когти и кожу стальную.."
         Неспроста буреломный народ
         Уповает на песню родную.

         1918


         * * *

         Россия плачет пожарами,
         Варом, горючей золой
         Над перинами, над самоварами,
         Над черной уездной судьбой.

         Россия смеется зарницами,
         Плеском вод, перелетом гусей
         Над чертогами и темницами,
         Над грудой разбитых цепей.

         Россия плачет распутицей,
         Листопадом, серым дождем
         Над кутьею и Троеручицей
         С кисою, с пудовым замком.

         Россия смеется бурями,
         Блеском молний, обвалами гор
         Над столетьями, буднями хмурыми,
         Где седины и мысленный сор,

         Над моею заклятой тетрадкою,
         Где за строчками визг бесенят...
         Простираюсь перед укладкою
         И слезам, и хохоту рад,-

         Там, Бомбеем и Ладогой веющий,
         Притаился мамин платок...
         О твердыни ларца, пламенеющий,
         Разбивается смертный поток.

         И над Русью ветвится и множится
         Вавилонского плата кайма...
         Возгремит, воссияет, обожится
         Материнская вещая тьма!

         1919


         * * *

         Поселиться в лесной избушке
         С кудесником-петухом,
         Чтоб не знать, как боровы-пушки
         Изрыгают чугунный гром,

         Чтоб не зреть, как дымятся раны,
         Роженичные ложесна...
         На лопарские мхи, поляны
         Голубая сойдет весна.

         Прибредет к избушке лосиха
         Просить за пегих телят,
         И пузатый пень, как купчиха,
         Оденет зеленый плат.

         Будет месяц, как слезка, светел,
         От росы чернобыльник сед,
         Но в ночи кукарекнет петел,
         Как назад две тысячи лет

         Вспыхнет сердце - костер привратный,
         Озаряя Терновый лик...
         Римский век багряно-булатный
         Гладиаторский множит крик.

         И не слышна слеза Петрова -
         Огневая моя слеза...
         Осыпается Бога-Слова
         Живоносная бирюза.

         Нет иглы для низки и нити,
         Победительных чистых риз...
         О, распните меня, распните,
         Как Петра,- головою вниз!

         1919


         * * *

         Родина, я умираю,-
         Кедр без влаги в корнях,
         Возношусь к коврижному раю,
         Где калач - засов на дверях,

         Где изба - пеклеванный шолом,
         Толоконная городьба!..
         Сарафанным алым подолом
         Обернулась небес губа,

         Сапожки - сафьянные тучи,
         И зенит - бахромчатый плат...
         Не Кольцов, мандолинный Кардуччи -
         Мой напевно плакучий брат!

         Стать бы жалким чумазым кули,
         Горстку риса стихами чтя...
         Нижет голод, как четки, пули,
         Костяной иглой шелестя.

         И в клетушке издохла рябка
         (Это солнце сразил колтун),
         Не откроет куриная лапка
         Адамантовых врат коммун,

         Перед ними не вымолить корки
         За сусальный пряничный стих...
         Жаворонками скороговорки
         Утонули в далях пустых.

         От былин, узорных погудок,
         Только перья, сухой помет...
         И гремит литаврой желудок,
         Янычар сзывая в поход.

         1919


         * * *

         Я знаю, родятся песни -
         Телки у пегих лосих,
         И не будут звезды чудесней,
         Чем Россия и вятский стих!

         Города Изюмец, Чернигов
         В словозвучьи сладость таят..
         Пусть в стихе запылает Выгов,
         Расцветет хороводный сад.

         По заставкам Волга, Онега
         С парусами, с дымом костров!
         За морями стучит телега,
         Беспощадных мча седоков.

         Черный уголь, кудесный радий
         Пар-возница, гулёха-сталь
         Едут к нам, чтобы в Китеж-граде
         Оборвать изюм и миндаль,

         Чтобы радужного Рублева
         Усадить за хитрый букварь.
         На столетье замкнется снова
         С драгоценной поклажей ларь

         В девяносто девятое лето
         Заскрипит заклятый замок,
         И взбурлят рекой самоцветы
         Ослепительных вещих строк

         Захлестнет певучая пена
         Холмогорье и Целебей.
         Решетом наловится Вена
         Серебристых слов-карасей!

         Я взгляну могильной березкой
         На безбрежье песенных нив,
         Благовонной зеленой слезкой
         Безымянный прах окропив.

         <1920, 1924>


         * * *

         Теперь бы Казбек-коврига,
         Урал - румяный омлет.
         Слезотечна старуха-книга,
         Опечален Толстой и Фет.

         По-цыгански пляшет брошюра
         И бренчит ожерельем строк,
         Примеряет мадам культура
         Усть-сысольский яхонт-платок,

         Костромские зори-сережки,
         Заонежские сапожки..
         Строятся филины, кошки
         В симфонические полки.

         Мандолина льнет к барабану -
         Одалиска к ломовику...
         По кумачному океану
         Уплывает мое ку-ку.

         Я - кукушка времен и сроков,
         И коврига - мое гнездо.
         А давно ль Милюков, Набоков
         Выводили глухое "до"?!

         Огневое "Фа" - плащ багряный,
         Завернулась в него судьба...
         Гамма "Соль" осталась на раны
         Песнолюбящего раба.

         <1921>


         * * *

         Задворки Руси - матюги на заборе,
         С пропащей сумой красноносый кабак,
         А ветер поет о родимом поморье,
         Где плещется солнце - тюлений вожак,

         Где заячья свадьба, гагарьи крестины
         И ос новоселье в зобатом дупле...
         О, если б в страницах златились долины
         И строфы плясали на звонкой земле!

         О, если б кавычки - стада холмогорок
         Сходились к перу - грозовому ручью!
         Люблю песнотравный гремучий пригорок,
         Где тайна пасет двоеточий семью!

         Сума и ночлежка - судьбина поэта,
         За далью же козлик-дымок над избой
         Бодается с просинью - внучкою света...
         То сон колыбельный, доселе живой.

         Как раненый морж, многоротая книга
         Воззвала смертельно: приди! О, приди!
         И пал Карфаген - избяная коврига...
         Найдет ли изменник очаг впереди?

         Иль в зуде построчном, в словесном позоре,
         Износит певучий Буслаев кафтан?..
         Цветет костоеда на потном заборе -
         Бесструнных годин прокаженный коран.

         (1921, 1924)


         * * *

         Проститься с лаптем-милягой,
         С овином, где дед Велес,
         Закатиться красной ватагой
         В безвестье чужих небес,

         Прозвенеть тальянкой в Сиаме,
         Подивить трепаком Каир,
         В расписном бизоньем вигваме
         Новоладожский править пир,

         Угостить раджу солодягой,
         Баядерку сладким рожком! ..
         Как с Россией, простясь с бумагой,
         Киммерийским журчу стихом.

         И взирает Спас с укоризной
         Из угла на словесный пляс...
         С окровавленною отчизной
         Не печалит разлука нас.

         И когда зазвенит на Чили
         Керженский самовар,
         Серафим на моей могиле
         Вострубит светел и яр.

         И взлетит душа алконостом
         В голубую млечную медь
         Над родным плакучим погостом
         Избяные крюки допеть!

         <1921>


         * * *

         Коровы - платиновые зубы,
         Оранжевая масть, в мыке валторны,
         На птичьем дворе гамаюны, инкубы -
         Домашние твари курино-покорны.

         Пшеничные рощи, как улей, медовы,
         На радио-солнце лелеют стволы,
         Глухие преданья про жатву и ловы
         В столетиях брезжат, неясно-смуглы.

         Двуликие девушки ткут песнопенья -
         Уснова - любовь, поцелуи - уток...
         Блаженна земля и людские селенья,
         Но есть роковое: Начало и Срок.

         Но есть роковое: Печаль и Седины,
         Плакучие ивы и воронов грай
         Отдайте поэту родные овины,
         Где зреет напев - просяной каравай!

         Где гречневый дед - золотая улыба
         Словесное жито ссыпает в сусек!..
         Трещит ремингтон, что Удрас и Барыба
         В кунсткамерной банке почили навек,

         Что внук Китовраса в заразной больнице
         Гнусавит Ой-ра, вередами цветя..
         Чернильный удав на сермяжной странице
         Пожрал мое сердце, поэзии мстя

         (1921)


         * * *

         На  помин олонецким бабам
         Воскуряю кедровый стих...
         Я под огненным баобабом
         Мозг ковриги и звезд постиг!

         Есть Звезда Квашни и Сусека,
         Материнской пазушной мглы...
         У пиджачного человека
         Не гнездятся в сердце орлы.

         За резцами не вязнут перья
         Пеклеванных драчливых стай..
         Не магнит, а стряпка Лукерья
         Указует дорогу в рай.

         Там сосцы тишины и крынки
         С песенным молоком...
         Не поэты ли - сиротинки,
         Позабывшие Отчий дом?

         Не по ним ли хнычет мутовка,
         Захлебываясь в дрожжах?.
         Как словесная бронза ковка
         Шепелявой прозе на страх!

         Раздышалась мякишем книга,
         Буква "Ша" - закваска в пере
         И Казбеком блещет коврига
         Каравану пестрых тире

         (1921)


         * * *

         Портретом ли сказать любовь,
         Мой кровный, неисповедимый!
         Уж зарумянилась морковь,
         В рассоле нежатся налимы.

         С бараньих почек сладкий жир,
         Как суслик, прыскает свечою,
         И вдовий коротает пир
         Комар за рамою двойною.

         Салазкам снится, что зима
         Спрядает заячью порошу...
         Глядь, под окно свалила тьма
         Лохмотьев траурную ношу!

         Там шепелявит коленкор
         Подслеповатому глазету:
         "Какой великопостный сор
         Поэт рассыпал по портрету!

         Как восковина строк горька,
         Горбаты буквы-побирушки!.."
         О, только б милая рука
         Легла на смертные подушки!

         О, только б обручить любовь
         Созвучьям - опьяненным пчелам,
         Когда кровавится морковь,
         И кадки плачутся рассолом!

         8 апреля 1921


         * * *

         Меня хоронят, хоронят
         Построчная тля, жуки,
         Навозные проворонят
         Ледоход словесной реки!

         Проглазеют моржа златого
         В половодном разливе строк,
         Где ловец - мужицкое слово
         За добычей стремит челнок!

         Погребают меня так рано,
         Тридцатилетним бородачом,
         Засыпают книжным гуано
         И брюсовским сюртуком.

         Сгинь, поджарый! Моя одёжа -
         Пестрядь нив и ржаной атлас!
         Разорвалась тучами рожа,
         Что пасла, как отары, нас.

         Я - из ста миллионов первый
         Гуртовщик златорогих слов,
         Похоронят меня не стервы,
         А лопаты глухих веков!

         Нестерпим панихидный запах...
         Мозг бодает изгородь лба...
         На бревенчатых тяжких лапах
         Восплясала моя изба.

         Осетром ныряет в оконцах
         Краснобрюхий лесной закат,-
         То к серпу на солнечных донцах
         Пожаловал молот-брат.

         И зажглись словесные клады
         По запечным дебрям и мхам...
         Стихотворные водопады
         Претят бумажным жукам.

         Не с того ль из книжных улусов
         Тянет прелью и кизяком.
         Песнослову грозится Брюсов
         Изнасилованным пером.

         Но ядрен мой рай и чудесен -
         В чаше солнца рассветный гусь,
         И бадьею омуты песен
         Расплескала поморка-Русь!

         1921


         * * *

         Дремлю с медведем в обнимку,
         Щекою на доброй лапе....
         Дозорит леший заимку
         Верхом на черном арапе.

         Слывя колдуном в округе,
         Я - пестун красного клада,
         Где прялка матери-вьюги
         И ключ от Скимена-града!

         Не знают бедные люди,
         Как яр поцелуй медвежий! ..
         Луна - голова на блюде
         Глядится в земные вежи.

         И видят: поэт медведя
         Питает кровью словесной...
         Потомок "Счастливый Федя"
         Упьется сказкой чудесной.

         Прольет в хвою Песнослова
         Ресниц живые излуки...
         В тиши звериного крова
         Скулят медвежата-звуки.

         Словить бы Си, До для базара,
         Для ха-ха-ха Прова и Пуда!
         От книжного злого угара
         Осыпалось песни чудо.

         И только топтыгина лапой
         Баюкать старые боли...
         О, буквенный дождик, капай
         На грудь родимого поля!

         Глаголь, прорасти васильками,
         Добро - золотой медуницей,
         А я обнимусь с корнями
         Землею - болезной сестрицей!

         19 ноября 1921


         * * *

         Потёмки - поджарая кошка
         С мяуканьем ветра в трубе,
         И звезд просяная окрошка
         На синей небесной губе.

         Земля не питает, не робит,
         В амбаре пустуют кули,
         А где-то над желтою Гоби
         Плетут невода журавли.

         А где-то в кизячном улусе
         Скут пряжу и доят овец...
         Цветы окровавленной Руси -
         Бодяга и смертный волчец.

         На солнце саврасом и рябом
         Клюв молота, коготь серпа...
         Плетется по книжным ухабам
         Годов выгребная арба.

         В ней Пушкина череп, Толстого,
         Отребьями Гоголя сны,
         С Покоем горбатое Слово
         Одрами в арбу впряжены.

         Приметна ль вознице сторожка,
         Где я песноклады таю?..
         Потемки - поджарая кошка
         Крадутся к душе-воробью.

         Ноябрь или декабрь 1921


         * * *

         Люблю поленницу дров,
         Рогожу на полу мытом,
         И в хлеву над старым корытом
         Соломенный жвак коров.

         Солома всему укрепа,
         Хлеб - вселенская голова,
         Вымолотят слова
         Труда золотые цепы.

         И не будет коровий сап
         Оглашать страниц лукоморья...
         Прискачет черный арап
         На белом коне Егорья.

         С белым чернь - родная душа,
         Окровавлены ангелов руки...
         Овце, многочадной суке
         Уготован мир шалаша.

         Вороне птенец носатый
         Сладкозвучней веретена...
         Киноварной иглой весна
         Узорит снегов заплаты.

         Половеет лыко и таль,
         Дух медвежий от зимней шубы,
         И прясть сутемёнкам любо
         Березовую печаль.

         Душа всещедро-тверда,
         Как ток, цепами убитый,
         Где смуглый Ангел труда
         Молотит созвучий жито.

         1921 или 1922


         * * *

         От березовой жилы повытекла Волга,
         Из медвежьего зуба Звенигород слажен...
         Аксамиты напевов коротко иль долго
         Будет мерить оравами бумажн<ая> сажень.
         По ораве поминки - смола да горнило,
         Черномазым потемки - невесте атласы,
         Шалапыгу наторя * - подымаю кропило
         На комолого беса из буден саврасых.
         Чу! скулит колченогий... Просонки да храпы
         Не избыть кацеёй с аравейским тимьяном...
         Я хочу песнословить рублевские вапы,
         Заозерье перстов под гагарьим туманом.
         Я хочу аллилуить, как вёсны, Андрея,
         Как сорочьи пролетья, овчинные зимы.
         Не тебе, самоварное пузо - Рассея,
         Мечут жемчуг и лал заревые налимы.
         ___________________

         Не тебе в хлеборобье по теплым овинам
         Паскараги псалмят, гомонят Естрафили.
         Куманике лиловой да мхам журавиным
         Эти свитки бересты, где вещие были...
         Куманике глазастой на росной олифе
         Любо ассис творить, зеленец с полуярью,-
         То начальные вапы "Сказанья о Сифе",
         О лопарской свирели про тундру комарью.
         Там олений привал, глухариные токи,
         На гагарьем желтке ягелёвый бакан,
         Чтобы охрить икону "Звезда на Востоке",
         Щиплет гуся на снедь - ледовитый туман.
         Челмогорский Кирилл, Иринарх соловецкий,
         Песнолебедь Макарий на Желтых Водах,
         Терем красок невидимых, рубленый, клецкий,
         С ароматом столетий в дремучих углах.
         Имена - в сельделовы озерные губы,
         Что теребят, как парус, сосцы красоты...
         Растрепала тайга непогодные чубы,
         Молодя листопад и лесные цветы,-
         То горящая роспись "Судище Христово",
         Зверобойная желть и кленовый багрец,
         Поселились персты и прозренья Рублева
         Киноварною мглой в избяной подавец.
         "Не рыдай мене Мати" - зимы горностаи,
         Всплески кедровых рук и сосновых волос:
         Умирая в снегах, мы прозябнем в Китае,
         Где жасмином цветет "Мокробрадый Христос"..
         Умирая в снегах, мы бездомны и наги...
         До избы невечерней, где красок восход, .
         (Слово не разборч.).. не Рим и не колокол в, Праге
         Табунами напевов влекомый народ..
         Барабинские шляхи, бесследье Турана
         Убаюканы лаптем, тверским бадожком.
         Есть икона: змея и глава Иоанна
         Перевязаны розой, как брачным венцом.
         Это оцет Руси: ложесна Даниила
         С карим коршуном в браке - с Андрея брадой.
         Про любовь-купину от Печоры до Нила
         Ткут морянки молву, гаги - гам голубой.
         ______________________
         

         И в гусиных капканах, как строки, недаром
         Серебрятся пушинки и птичья слюна,-
         То "Зачатия Образ", где звездным гагарам
         Топит желчь и молоки китовья луна.
         У поморской луны есть притин пододонный:
         Ядра - Маточкин Шар, пуп - белужий Вайгач
         Ледовитой Любви пресвятые иконы
         Знает белый Топтыгин да Стенькин палач.
         Окунаюсь в стихи, чтобы стать топором,
         Чтобы Разина кровь расплескать языком,
         О ретивую печень точить лезвие -
         Лебединую нежность и сердце мое.

         О блаженном Рублеве янтарь и финифть,
         Хризолиты раздумий спрядаются в нить,
         Глядь, и милого слезки - глаза Василько
         В самоцветную гривну вплелися легко,
         И березовый садик щегленком запел,
         Что "Тридневен во гробе" - любимых удел

         Из калиновой жилы повытекла Выга,
         Что Данилову с Лексой купать седины.
         Пеклеванным жезлом указует Коврига
         Первопуток в узор, в златошвейню луны.
         Там по камчатым взморьям цветет атлабас,
         Птицы - нитка с иглой - ловят яхонт и лал.
         Есть раздумий челны, сновидений баркас,
         Что дозорят сердца, как священный Байкал
         У сибирских дорог есть уста и сосцы,
         Их целует и пьет забубенный народ...
         Оттого ясноглазые Руси певцы
         Любят хлебный румянец и липовый мед...

         1921 или 1922


         * * *

         Карельские зори раскосы и рябы...
         Дорожное вымя - бугры да ухабы,
         Их доят сутёмки - в повойниках бабы.
         Подойник - болотце, где рыжий удой
         Взбивает мутовкою дед-лесовой,

         Чтоб маслилось вёдро - калач золотой,
         Чтоб дался саврасый буланой кобыле
         И груди кочанные мальцу Вавиле...
         Вечерние зори - ширинки в бучиле,
         Всенощная марь - молодуха на сносях -
         Запуталась ель в солодовых волосьях...
         Родиться бы нивой в гремучих колосьях,
         Чтоб баба могутная ярым серпом
         Сразила напевы на поле мирском,
         Их ждет мужичище - Столикий Пахом,
         Их ждет на полатях кудрявый Васятка..
         Дубленые зори - заклятая кадка.
         Где миру вскисает созвучий разгадка...

         Карельские зори любимы тобой,
         Стихов моих пестун и брат дорогой!

         1922


         * * *

         Мой край, мое поморье,
         Где песни в глубине,
         Твои лядины, взгорья
         Дозорены Егорьем
         На лебеде-коне!

         Твоя судьба - гагара
         С кащеевым яйцом,
         С лучиною стожары,
         И повитухи-хмары
         Склонились над гнездом.

         Ты посвети лучиной,
         Синебородый дед!
         Гнездо шумит осиной,
         Ямщицкою кручиной
         С метелицей вослед.

         За вьюжною кибиткой
         Гагар нескор полет...
         Тебе бы сад с калиткой
         Да опашень враскидку
         У лебединых вод.

         Боярышней собольей
         Привиделся ты мне,
         Но в сорок лет до боли
         Глядеть в глаза сокольи
         Зазорно в тишине.

         Приснился ты белицей -
         По бровь холстинный плат,
         Но Алконостом-птицей
         Иль вещею зегзицей
         Не кануть в струнный лад.

         Остались только взгорья,
         Ковыль да синь-туман,
         Меж тем как редкоборьем
         Над лебедем Егорьем
         Орлит аэроплан.

         1926


         Успокоение

         Падает снег на дорогу -
         Белый ромашковый цвет.
         Может, дойду понемногу
         К окнам, где ласковый свет.
         Топчут усталые ноги
         Белый ромашковый цвет.

         Вижу за окнами прялку,
         Песенку мама поет,
         С нитью веселой вповалку
         Пухлый мурлыкает кот,
         Мышку-вдову за мочалку
         Замуж сверчок выдает.

         Сладко уснуть на лежанке...
         Кот - непробудный сосед,
         Пусть забубнит в позаранки
         Ульем на странника дед,
         Сед он, как пень на полянке -
         Белый ромашковый цвет.

         Только б коснуться покоя,
         В сумке огниво и трут,
         Яблоней в розовом зное
         Шеки мои расцветут,
         Там, где вплетает левкои
         В мамины косы уют.

         Жизнь - океан многозвонный
         Путнику плещет вослед.
         Волгу ли, берег ли Роны -
         Все принимает поэт...
         Тихо ложится на склоны
         Белый ромашковый цвет.

         1926


         * * *

         Кнут Гамсун - сосны под дождем,
         На черни моря хлопья чаек,
         Его Норвегия ласкает
         Зеленым рыбьим плавником
         И на утесе высекает
         Мережи с гагачьим птенцом,-
         Питай, поэт, лелей и пестуй
         Озерноглазую невесту -
         Страну родную, чей гранит
         Волной косматою не сыт,
         И солью парус разъедает!

         Кнут Гамсун - в ледовитом мае
         Черемуховый ветерок,
         А я - глухонемой поток,
         В плену у скал титан заклятый,
         Гляжусь в луну и пью закаты,
         Но сладости язык далек! -
         Душа летит на огонек,
         В бесследицу и замять поля,
         Где у костра сидит недоля,
         Вплетая бурю в чуб кровавый,
         Черемухой не русской славы
         Украсить буйное чело -
         В железный шлем совы крыло,
         И кисть рябины тяжко алой!

         Кнут Гамсун - над пучиной скалы
         В косынках снежной земляники,
         Мои же песни - ястреб дикий
         С когтями из алмазных игол,
         Им ненавистно мертвой книгой
         Порабощенное перо!..
         Ах, где ты, речки серебро,
         Босые ноги, рыбный кузов?!
         Уж не рассориться ли с музой -
         Белицей в беспоповском срубце,
         Пусть сердце бесы на трезубце
         Зловещим факелом несут,
         Лишь только б верности сосуд,
         Где слезы ландышей, барвинок,
         Не сокрушил чернявый инок -
         Сомнение в сетях тропинок,
         Меж пней и цепких корневищ!..
         Как страшны призраки кладбищ
         И ревность с волчьими глазами!

         Кнут Гамсун, синими цветами,
         Норвежских хижин огоньками
         Разрывы жил перевяжи!
         Чтоб васильком в росистой ржи
         Моя Аленушка вернулась -
         Влюбленность - с земляникой туес,
         Лесной ручей, где лик Нарцисса,
         В серьгах из пестрого Туниса,
         Но с русскою льняной улыбкой.

         Кнут Гамсун - в соснах дождик сыпкий,
         Соленый жемчуг горстью глыбкой
         Недаром плещет в темень совью,
         Но чтоб заморскою любовью
         Пахнуло в бороду мою,
         И стих запел: люблю, люблю!

         Между 1929 и 1932


         * * *

         Мы старее стали на пятнадцать
         Ржавых осеней, вороньих зим,
         А давно ль мятелило в Нарым
         Нашу юность от домашних пятниц?

         Обнищали липы за окном!
         На костыль оперся дряблый дом.
         Мыши бы теперь да вьюга -
         Вышла б философия досуга.

         За годами грамотным я стал,
         И бубню Верлена по-французски.
         Только жаворонок белорусский
         С легковейной ласточкой калужской
         Перстнем стали, где смежил опал
         Воды бледные у бледных скал.

         Где же петухи на полотенцах,
         Идолище-самовар?
         "Ах, вы сени" обернулись в бар,
         Жигули, лазурный Светлояр
         Ходят, неприкаянные, в немцах!
         А в решетчатых кленовых сенцах,
         Как судьба, поет стальной комар.

         Про него не будет послесловья,-
         Есть комарье жало, боль и зуд,
         Я не сталь, а хвойный изумруд,
         Из березовой коры сосуд,
         Налитый густой мужицкой кровью,
         И, по пяди косы, Парасковью
         На базар не вывожу, как плут!

         Ах, она болезная, родная,
         Ста пятидесяти мильонов мать,
         Про нее не хватит рассказать
         Ни степей моздокских, ни Китая.
         Только травы северного мая
         Знают девичью любовь и стать.

         Я - Прасковьин сын, из всех любимый,
         С лебединым выводком в зрачках,
         С заячьей порошей в волосах,
         Правлю первопуток в сталь и дымы,
         Кто допрежде, принимайте Клима,
         Я - Прасковьин сын, цветок озимый!

         Голос мой - с купавой можжевель,
         Я резной, мудреный журавель,
         На заедку поклевал Верлена,
         Мылил перья океанской пеной,
         Подивись же на меня, Европа -
         Я кошница с перлами Антропа!

         Мы моложе стали на пятнадцать
         Ярых осеней, каленых зим,
         И румяным листопадом чтим
         Деда снежного, глухой Нарым,
         С вереницей внучек - серых пятниц!

         1932


         * * *

         Ночь со своднею-луной
         Правят сплетни за стеной,
         Будто я, поэт великий,
         Заплетаю в строки лыки,
         Скрип лаптей, угар корчаги,
         Чтобы пахло от бумаги
         Черемисиной, Рязанью,
         Что дородную Маланью
         Я лелею пуще муз,-
         Уж такой лабазный вкус
         Красоту копить, как сальце,
         По-барсучьи жить в подвальце -
         Мягкой, устланной норе
         По колено в серебре,
         В бисере по локотки;
         Что Распутина силки
         Ставлю я калачной Пресне,
         За ухмылки да за песни
         У меня бесенок в служках,
         Позашиваны в подушках
         Окаянные рубли!..
         Вот так сусло развели
         Темень и луна косая
         Про лесного Миколая,
         Про сосновый бубенец!..
         Но клянусь, не жеребец
         Унавозил мой напев! -
         В нем живет пустынный лев
         С водопадным вещим рыком,
         Лебедь я, и шит не лыком,
         Не корчажным вспоен суслом,-
         Медом, золотом загуслым
         Из ладони смугло-глыбкой!
         Над моей ольховой зыбкой
         Эта мреяла ладонь
         И фатой сестрица-сонь,
         Утирая сладкий ротик,
         Легкозвонной пчелкой в соте
         Поселилась в мой язык.
         За годами гуд и зык
         Стали пасекой певучей.
         Самоедине иль чукче
         Я любовней поднесу
         Ковш мой - лютую росу,
         Из подземных ульев браги,
         Чем поэтам из бумаги
         С карнаухой Жучкой - лирой!
         Я не серый и не сирый,
         Не Маланьин и не Дарьин,-
         Особливый тонкий барин,
         В чьем цилиндре, строгом банте
         Капюшоном веет Данте,
         А в глазах, где синь метели,
         Серебрится Марк Аврелий,
         В перстне перл - Александрия,
         В слове же опал - Россия!
         Он играет - нежный камень,
         Речкой, облачком, стихами,
         И твоим, дитя, письмом,-
         Голубым, лесным цветком!
         В нем слезинок пригорошня...
         Расцвела моя Опошня
         (Есть село на Украине,
         Все в цветистой жбанной глине),
         Мой подвалец лесом стал,-
         Вон в дупле горит опал! -
         Сердце родины иль зыбка,
         С чарою ладонью глыбкой
         Смуглой няни - плат по щеки! ..
         За стеной молчат сороки,
         Видно, лопнула луна,
         Ночь от зависти черна,
         Погоняя лист пролетний -
         Подноготицу и сплетни!

         1932


         ***

         Не пугайся листопада,
         Он не вестник гробовой!
         У вдовца - глухого сада
         Есть завидная услада -
         Флейта-морок, луч лесной
         За ресницей сизых хвой!

         Я - налим в зеленой тине,
         Колокольчики ловлю;
         Стать бы гроздью на рябине,
         Тихой пряжей при лучине,
         Чтобы выпрясть коноплю -
         Листопадное - люблю!
         Медом липовым в кувшине
         Я созвучия коплю.

         Росомашьими сосцами
         Вскормлен песенный колхоз,
         И лосиными рогами
         Свит живой свирельный воз,-
         Он пьяней сосновых кос,
         Непроглядней щучьих плёс.
         Будь с оглядкой, голубок,-
         Омут сладок и глубок!
         От омытых кровью строк
         Не ударься наутек!

         Куплен воз бесценным кладом -
         Нашей молодостью, садом
         И рыдальцем соловьем
         Под Татьяниным окном.
         Куплен воз страдой великой,
         Всё за красную гвоздику,
         За малиновую кашку
         С окровавленной рубашкой,
         В ней шмелей свинцовых рой,
         Словно флейта за рекой!

         Уловил я чудо-флейту
         По пятнадцатому лету
         В грозовой озимый срок,-
         Птицу вещую в силок,
         Самоцветного павлина
         В дымной пазухе овина!

         В буйно-алый листопад
         Просквозили уши-сад
         Багрецом, румянцем, зарью,
         И сосцом землища-Дарья
         Смыла плесень с языка,
         Чтоб текла стишков река! .

         Искупайся, сокол, в речке -
         Будут крылышки с насечкой,
         Клюв булатный из Дамаска,
         Чтоб пролилась солнцем сказка
         В омут глаз, в снопы кудрей,
         В жизнь без плахи и цепей!


         ***

         Зимы не помнят воробьи
         В кругу соломенной семьи,
         Пушинок, зернышек, помета,
         Шмель не оплакивает соты,
         Что разорил чумазый крот
         В голодный, непогожий год.
         Бурьян не памятует лист,
         Отторгнутый в пурговый свист,
         И позабудет камень молот,
         Которым по крестец расколот.
         Поминок не справляет лен,
         В ткача веселого влюблен.
         И дятел иволги не будит
         В предзимнем гаме и погуде,-

         Но старый дом с горбатой липой
         Отмоет ли глухие всхлипы,
         Хруст пальцев с кровью на коре,
         И ветку в слезном серебре,
         Ненастьем, серыми дождями
         И запоздалыми стихами -
         Бекасами в осенний скоп?

         Ты уходил под Перекоп
         С красногвардейскою винтовкой,
         И полудетскою сноровкой
         В мои усы вплетал снега,
         Реки полярной берега,
         С отчаяньем - медведем белым...
         И молнии снопом созрелым
         Обугливали сердца ток...
         Ты был как росный ветерок
         В лесной пороше, я же - кедр,
         Старинными рубцами щедр,
         И памятью - дуплом ощерым,
         Где прах годов и дружбы мера!

         Ты уходил под Перекоп,
         На молотьбу кудрявый сноп,
         И старый дом с горбатой липой
         Запомнил кедровые всхлипы,
         Скрип жил в судороги корней!

         На жернове суровых дней
         Измелется ячмень багровый,
         Ковригой испечется слово
         Душистое, с мучным нагарцем,
         "Подснежник в бороде у старца"
         Тебе напишется поэма.
         Волчицей северного Рема
         Меня поэты назовут
         За глаз несытый изумруд,
         Что наглядется не могли
         В твои зрачки, где конопли,
         Полынь и огневейный мак,
         Как палцы струны, щиплет як,-
         Подлунный, с гривою шафранной,
         Как сказка вещий и нежданный!


         ***

         Среди цветов купаве цвесть
         Не приведется в милом поле,
         Они у озера в неволе,
         Чтоб водяницам мёрды плесть,
         Иль под берестяной луной
         Слезинки утирать косой!

         Лишь у глазастого сома,
         Где слюдяные терема
         Таят сусеки скатных зерен,
         Купава позабудет горе,
         И чашей запрокинув груди,
         Сома увидит на запруде -
         С зеленой лунной бородищей,-
         Он лапушку свою отыщет
         И приголубит слаще ката,
         Челном разбитым без возврата!

         И будет лебединый челн
         Гремучим узорочьем полн,
         Живыми рыбьими слезами
         И полноводными стихами,
         Где звездный ковш, гусиный спор,
         И синий времени шатер;
         В шатре разлапушка-купава,
         Сома бессмертная забава!

         Не о тебе ли, мой цветок,
         Перо журчит, как ручеек,
         Лесную сказку про кувшинку
         И под сердечную волынку
         Рождает ландышами строки,
         Что сом - поэт подводноокий,
         И что ему под пятьдесят? -
         Тебе же скряга-листопад
         Лишь двадцать отсчитал монет -
         Веселых, золотистых лет,
         Похожих на речных форелей!

         Я допряду свою куделю,
         Быть может, через год проточный,
         Чтобы любить тебя заочно,-
         Тростинку птичка-горихвостка!
         Не медли укоризной жесткой,
         Гарпун не страшен для сома!
         Тебе речные терема,
         Стихов жемчужные вереи! -
         Пусть на груди моей лилея
         Сплетется с веткою сосновой,
         Как символ юности и слова,
         И что берестяные глуби
         По саван лебедя голубят!


         ***

         Ночной комар - далекий звон,
         На Светлояре белый сон,
         От пугал темени заслон,
         И от кладбищенских ворон
         Мечте, как лебедю, затон:
         Дон-дон!

         Дуб - ухо, и сосна другое,
         Одно - листы, сосед же - хвои
         Роняют в ночи глубину
         И по ее пустому дну
         Влачат зеленые лохмотья.

         Не бездне ли вручаю плоть я,
         А разум звездам - палым розам,
         Что за окном чумацким возом
         Пристали, осью верезжа? -
         То в зале сердца вальс забытый!
         Я к сорока, как визг ножа,
         Познал словесного ежа,
         Как знал в младенчестве ракиты.
         Культура - вечная вдова,
         Супруг покоится в Мемфисе...
         Оскалом тигра, хваткой рыси
         Цветут дикарские слова
         И таборною головней
         Грозят пришелице ночной:
         Уйди, колдунья! У-гу-гу!
         Подсела ближе к очагу,
         И пальцы синие в опалах
         Костра лесного лижут жала -
         Ляс, ляс! .. Плю, плю! ..
         Ужель вдовицу полюблю
         Я - первоцвет из Костромы,
         Румяный Лель,- исчадье тьмы?
         Уйди, старуха! .. Злой комар
         В моем мозгу раздул пожар:
         Горю, товарищи, горю!
         И ненавижу и люблю
         Затоны лунные - опалы,
         Где муза крылья искупала,
         Лебяжьи, с сыченой капелью,
         С речным разливом по апрелю,
         С малиновым калуцким словом
         И с соловьем в кусту ольховом!
         Прости, родимое, прости!
         Я с новым посохом в пути,
         Змеиным, в яростных опалах,
         И в каплях крови черно-алых,
         Иду в неведомые залы,
         Где легковейней опахала
         Струится вальс - ночной комар
         На биллион влюбленных пар!

         (1932)


         * * *

         Деревня -  сон бревенчатый, дубленый,
         Овинный город, празелень иконы,
         Колядный вечер, вьюжный и каленый.
         Деревня - жатва в косах и в поняве,
         С волынкою о бабьей лютой славе,
         С болезною  кукушкою в дубраве.
         Деревня  - за кибиткой волчья стая -
         Вот-вот настигнет, сердце  разрывая,
         Ощеренной метелицею лая!
         Свекровь лихая -  филин избяной,
         Чтоб очи выклевать невестке молодой,
         Деревня  - саван, вытканный пургой,
         Для солнца  упокойник костяной.
         Рученек не разомкнуть,
         Ноженек не разогнуть -
         Не белы снежки - мой путь!

         Деревня - буря, молний наковальня,
         Где молот - гром, и тучи - китовальня,
         Что треплют шерсть - осинника опальней,
         Осинник жгуч, багров и пестр,
         Ждет волчьих зим- седых невест,
         С вороньим табором окрест.
         Деревня -  смертная пурга,
         Метелит друга и врага,
         Вонзив в безвестное рога,
         Деревня - вепрь и сатана...
         Но ронит коробом луна
         На нивы комья толокна.
         И сладко веет толокном
         В родных полях, в краю родном,
         Где жаворонок с васильком
         Справляют свадьбу голубую.
         В республике, как  и в  России,
         Звенят подснежники лесные,
         Венчая пчелку восковую.
         Хватит  воску на  березку,
         Запряглась луна в повозку.
         Чтобы утро привезти
         По румяному пути!

         1932


         * * *

         Кому бы сказку рассказать,
         Как лось матерый жил в подвале,
         Ведь прописным ославят вралей,
         Что есть в Москве тайга и гать,
         Где кедры осыпают шишки -
         Смолистые лешачьи пышки!
         Заря полощет рушники
         В дремотной заводи строки,
         Что есть стихи - лосиный мык,
         Гусиный перелетный крик,
         Чернильница - раздолье совам,
         Страницы с запахом ольховым,
         И все, как сказка на Гранатном?

         В пути житейском необъятном
         Я лось, забредший через гать
         В подвал горбатый умирать.
         Как тяжело ресницам хвойным,
         Звериным легким - вьюгам знойным
         Дышать мокрицами и прелью!
         Уснуть бы под вотяцкой елью,
         Сугроб пушистый - одеяло,
         Чтобы не чуять над подвалом
         Глухих вестей - ворон носатых,
         Что не купаются закаты
         В родимой Оби стадом лис,
         И на Печоре вечер сиз,
         Но берега пронзили сваи,
         Калина не венчает в мае
         Березку с розовым купалой,
         По тундре дымной и проталой
         Не серебрится лосий след,
         Что пали дебри, брынский дед
         По лапти пилами обрезан,
         И от свирепого железа
         В метель горящих чернолесий
         Бегут медвежьи, рысьи веси,
         И град из рудых глухарей,
         Кряквы, стрельчатых дупелей
         Лесные кости кровью мочит!

         Кому же сивый клады прочит,
         Напевом золотит копыта,
         Когда черемуха убита -



         162


         Сестра душистая, чьи пальцы
         Брыкастым и комолым мальцем
         Его поили зельем мая?!.
         От лесоруба убегая,
         Березка в горностайной шубке
         Ломает руки на порубке,
         Одна, меж омертвелых пней...

         И я один. В рогожу дней
         Вплетен, как лыко, волчьим когтем,
         Хочу, чтобы сосновым дегтем,
         Парной сохатою зимовкой,
         А не Есенина веревкой,
         Пахнуло на твои ресницы
         С подвала, где клюют синицы
         Построчный золотой горох,
         И тундровый соловый мох
         Вплетает время в лосью челку!

         На рождестве закличу елку
         Впоследки погостить в подвал,
         И за любовь лесной бокал
         Осушим мы, как хлябь болотца.
         Колдунья будет млеть, колоться,
         Пылать от ревности зеленой,
         А я поникну над затоном -
         Твоим письмом, где глубь и тучки,
         Поплакать в хвойные колючки
         Под хриплый рог лихой погони
         Охотника с косой зубастой.
         И в этот вечер звезды часто,
         Осиным выводком в июле,
         Заволокут небесный улей,
         Где няня-ель в рукав соболий
         Запрячет сон земной и боли.

         1932

         ПИСЬМО ХУДОЖНИКУ АНАТОЛИЮ ЯРУ

         В разлуке жизнь обозревая,
         То улыбаясь, то рыдая,
         Кляня, заламывая пальцы,

         163


         Я слушаю глухие скальцы
         Набухлых и холодных жил -
         Так меж затерянных могил,
         Где мыши некому посватать,
         На стужу, на ущерб заката
         Ворчит осенняя вода...
         Моя славянская звезда,
         Узорная и избяная,
         Орлицей воспарив из рая,
         Скатилася на птичий двор,
         Где властелин - корявый сор
         С помётом - закорузлым другом,
         Кукареку и кряки цугом
         От перегноя до нашеста...
         Меж тек как Родина-невеста
         Рядно повыткала из стали!
         Но молоты ковать устали
         В сердечной кузнице секиру.
         Они не в укоризну пиру,
         Где в мертвой пляске Саломея.
         Ах, жигулевская Рассея,
         Ужели в лямке бурлаки...
         У риторической строки
         Я выверну ишачью шею
         И росной резедой повею
         Воспоминаний, встреч, разлуки!
         По-пушкински, созвучьем "руки"
         Чиня былого корабли,
         Чтоб потянулись журавли
         С моих болот в твое нагорье,-
         Там облако купает в море
         Розовоногих облачат,
         И скалы забрели назад
         В расплавы меди, охры, зели...
         Ты помнишь ли на Вятке ели,
         Избу над пихтовым обрывом?
         Тебе под двадцать, я же сивым
         Был поцелован голубком,
         Слегка запорошен снежком,
         Как первопуток... на погост,
         В закатном лыке алконост
         Нам вести приносил из рая,
         В уху ершовую ныряя,
         В твою палитру, где лазори,
         Чтоб молодость на косогоре


         164


         Не повстречала сорок пугал -
         Мои года, что гонит вьюга
         На полюс ледяным кнутом.
         Лесное утро лебедком
         Полощется в моей ладони,
         И, словно тучи, смерти кони
         В попонах черных ржут далече
         Какие у березки речи,
         У ласточки какие числа?
         У девичьего коромысла
         Есть дума по воду ходить,
         Поэту же - любить, любить
         И пихты черпать шляпой, ухом.
         По вятским турицам-краюхам
         Полесным рогом трубит печень.
         Теперь бы у матерой печи
         Послушать, как бубнят поленья
         Про баснословные селенья,
         Куда в алмазно-рудый бор
         Не прокрадется волк-топор .
         Пожрать ветвистого оленя.
         Ведь в каждом тлеющем полене
         Живут глухарь, лосята, белки!
         Свои земные посиделки
         Я допрядаю без тебя.
         И сердце заступом дробя,
         Под лопухи глухой суглинок,
         Костлявый не пытает инок
         Моих свирелей и волынок -
         Как я молился, пел, любил.
         Средь неоплаканных могил
         Ты побредешь на холмик дикий,
         И под косынкой земляники
         Усмотришь смуглую праматерь.
         Так некогда в родимой хате,
         С полатей выглянув украдкой,
         В углу под синею лампадкой
         Я видел бабушку за прялкой:
         Она казалася русалкой,
         И омут глаз качал луну...
         Но памятью не ту струну
         Я тронул на волшебной лютне!
         Под ветром, зайца бесприютней,
         Я щедр лишь бедностью да песней.
         Теперь в Москве, на Красной Пресне,


         165


         В подвальце, как в гнезде гусином,
         Томлюсь любовницей иль сыном -
         Не все ль равно? В гнезде тепленько,
         То сизовато, то аленько:
         Смежают сумерки зенки...
         Прости! Прости! В разлив реки
         Я распахну оконце вежи
         И выплыву на пенный стрежень
         Под трубы солнца, трав и бора.
         И это будет скоро, скоро!
         Уж черный инок заступ точит
         На сердца россыпи и кочи,
         И веет свежестью речной,
         Плотами, тёплою сосной,
         Как на влюбленной в сказку Вятке,
         А синий огонек лампадки
         По детству бабушку мне кажет,
         Подводную, за лунной пряжей,
         С ней сорок полных веретён
         Стучатся в белокрылый сон,
         Последнее с сапфирной нитью -
         К желанной встрече и отплытью!

         19 ноября 1932


         МОЕМУ ДРУГУ АНАТОЛИЮ ЯРУ

         Продрогли липы до костей,
         До лык, до сердца лубяного,
         И в снежных саванах готовы
         Уснуть навек, не шля вестей.

         В круговороте зимних дней,
         Косматых, волчьих, лязгозубых,
         Деревья не в зеленых шубах,-
         А в продухах, в сквозистых срубах
         Из снов и морока ветвей.

         Продрогли липы до костей,
         Стучатся в ставни костылями:
         "Нас приюти и обогрей,
         Лежанкой, сказкою, стихами!"

         Войдите, снежные друзья,-
         В моей лежанке сердце рдеет,



         166


         Черемухой и смолью мреет
         И журавлиной тягой веет
         На одинокого меня!

         Подснежниками у ручья
         Погрейтесь в пламени сердечном,
         Пока горбун - жилец запечный
         Не погасил его навечно!

         Войдите... Ах!..
         Звездой пурговой
         Сияет воротник бобровый,
         И карий всполох глаз перловых!

         Ты опоздал, метельный друг,-
         В оковах льда и в лапах пург
         Остыла грудь, замглился дух!
         Вот сердце, где тебе венок
         Сплетала нежность-пастушок,
         Черемуха и журавли
         Клад наговорный стерегли:
         Стихов алмазы, дружбы бисер,
         Чтоб росомахи, злые рыси
         Любимых глаз - певучих чаш
         Не выпили в звериный раж,
         И рожки - от зари лоскут
         Не унесли б в глухой закут,
         Где волк - предательство живет!.

         Оно горит, как ярый мед,
         Пчелиным, грозовым огнем!

         Ты опоздал седым бобром,
         Серебряным крылом метели,
         Пахнуть в оконце бедной кельи,
         Где оторопь и свист печной
         Кружились стаей надо мной,
         И за стеной старик-сугроб
         Сколачивал глубокий гроб!

         Мои рыданья, пальцев хруст
         Подслушал жимолости куст,-
         Он, содрогаясь о поэте,
         Облился кровью на рассвете,-

         А ты?.. В отмщенье посмотри,


         Как тлеет, горестней зари,

         167


         Ущербной, в пазухе еловой,
         Былое сердце, песня, слово,
         И угли - души поцелуев!..

         Золой расписиваясь: Клюев,
         Я мертвецом иду в мороз,
         Где преданность - побитый пес
         В пургу полуночную воет.

         Под солнцем жизни были двое,
         Лосенок и лесной ручей.

         Продрогли липы до костей,
         И в дверь стучатся костылями:
         "Нас приюти и обогрей,
         Лежанкой, сказкою, стихами!" .

         Войдите, бледные друзья,
         Декабрьским льдом согреть меня!

         

         168


         ПЛАЧ О СЕРГЕЕ ЕСЕНИНЕ

                                                                        

         Помяни, чортушко, Есенина
         Кутьей из углей да из омылок банных!
         А в моей квашне пьяно вспенена
         Опара для свадеб да игрищ багряных.

         А у меня изба новая -
         Полати с подзором, божница неугасимая,
         Намел из подлавочья ярого слова я
         Тебе, мой совенок, птаха моя любимая!

         Пришел ты из Рязани платочком бухарским,
         Нестираным, неполосканым, немыленым,
         Звал мою пазуху улусом татарским,
         Зубы табунами, а бороду филином!

         Лепил я твою душеньку, как гнездо касатка,
         Слюной крепил мысли, слова слезинками,
         Да погасла зарная свеченька, моя лесная лампадка,
         Ушел ты от меня разбойными тропинками!

         Кручинушка была деду лесному,
         Трепались по урочищам берестяные седины,
         Плакал дымом овинник, а прясла солому
         Пускали по ветру, как пух лебединый.

         
         Из-под кобыльей головы, загиблыми мхами
         Протянулась окаянная пьяная стежка.
         Следом за твоими лаковыми башмаками
         Увязалась поджарая дохлая кошка,-

         175


         Ни крестом от нее, ни пестом, ни мукой,
         Женился ли, умер - она у глотки,
         Вот и острупел ты веселой скукой
         В кабацком буруне топить свои лодки!

         А все за грехи, за измену зыбке,
         Запечным богам Медосту да Власу.
         Тошнехонько облик кровавый и глыбкий
         Заре вышивать по речному атласу!

         

         Рожоное мое дитятко, матюжник милый,
         Гробовая доска - всем грехам покрышка,
         Прости ты меня, борова, что кабаньей силой
         Не вспоил я тебя до златого излишка!

         Златой же удел - быть пчелой жировой,
         Блюсти тайники, медовые срубы.
         Да обронил ты хазарскую гривну - побратимово слово
         Целовать лишь ковригу, солнце да цвет голубый.

         С тобой бы лечь во честной гроб,
         Во желты пески, да не с веревкой на шее!..
         Быль иль не быль то, что у русских троп
         Вырастают цветы твоих глаз синее?

         Только мне горюну - горынь-трава...
         Овдовел я без тебя, как печь без помяльца,
         Как без Настеньки горенка, где шелки да канва
         Караулят пустые, нешитые пяльца!

         

         Ты скажи, мое дитятко удатное,
         Кого ты сполохался-спужался,
         Что во темную могилушку собрался?
         Старичища ли с бородою,
         Аль гуменной бабы с метлою,
         Старухи ли разварухи,
         Суковатой ли во играх рюхи?
         Знать, того ты сробел до смерти,
         Что ноне годочки пошли слезовы,
         Красны девушки пошли обманны,
         Холосты ребята всё бесстыжи!


         176


         

         Отцвела моя белая липа во саду,
         Отзвенел соловьиный рассвет над речкой.
         Вольготней бы на поклоне в Золотую Орду
         Изведать ятагана с ханской насечкой!

         Умереть бы тебе, как Михайлу Тверскому,
         Опочить по-мужицки - до рук борода!..
         Не напрасно по брови родимому дому
         Нахлобучили кровлю лихие года.

         Неспроста у касаток не лепятся гнезда,
         Не играет котенок веселым клубком,-
         С воза, сноп-недовязок, в пустые борозды
         Ты упал, чтобы грудь испытать колесом.

         Вот и хрустнули кости... По желтому жнивью
         Бродит песня-вдовица - ненастью сестра...
         Счастливее елка, что зимнею синью,
         Окутана саваном, ждет топора.

         Разумнее лодка, дырявые груди
         Целящая корпией тины и трав...
         О жертве вечерней иль новом Иуде
         Шумит молочай у дорожных канав?

         

         Забудет ли пахарь гумно,
         Луна - избяное окно,
         Медовую кашку пчела
         И белка кладовку дупла?

         Разлюбит ли сердце мое
         Лесную любовь и жилье,
         Когда, словно ландыш в струи,
         Гляделся ты в песни мои?

         И слушала бабка Рязань,
         В малиновой шапке Кубань,
         Как их дорогое дитя
         Запело, о небе грустя.

         Напрасно Афон и Саров
         Текли половодьем из слов,



         177


         И ангел улыбок крылом
         Кропил над печальным цветком.

         Мой ландыш березкой возник, -
         Берестяный звонок язык,
         Сорокой в зеленых кудрях
         Уселись удача и страх.

         В те годы Московская Русь
         Скидала державную гнусь,
         И тщетно Иван золотой
         Царь-колокол нудил пятой.

         Когда же из мглы и цепей
         Встал город на страже полей,
         Подпаском, с волынкой щегла,-
         К собрату березка пришла.

         На гостью ученый набрел,
         Дивился на шитый подол,
         Поведал, что пухом Христос
         В кунсткамерной банке оброс.

         Из всех подворотен шел гам:
         Иди, песноликая, к нам!
         А стая поджарых газет
         Скулила: кулацкий поэт!

         Куда ни стучался пастух -
         Повсюду урчание брюх,
         Всех яростней в огненный мрак
         Раскрыл свои двери кабак.

         

         На полете летит лебедь белая,
         Под крылом несет хризопрас-камень.
         Ты скажи, лебедь пречистая,-
         На пролетах-переметах недосягнутых.
         А на тихих всплавах по озёрышкам
         Ты поглядкой-выглядом не выглядела ль,
         Ясным смотром-зором не высмотрела ль,
         Не катилась ли жемчужина по чисту полю,
         Не плыла ль злат-рыба по тихозаводью,
         Не шел ли бережком добрый молодец,


         178


         Он не жал ли к сердцу певуна-травы,
         Не давался ли на родимую сторонушку?
         Отвечала лебедь умная:
         На небесных переметах только соколы,
         А на тихих всплавах - сиг да окуни,
         На матерой земле медведь сидит,
         Медведь сидит, лапой моется,
         Своей суженой дожидается.
         А я слышала и я видела:
         На реке Неве грозный двор стоит,
         Он изба на избе, весь железом крыт,
         Поперек дворище - тыща дымников,
         А вдоль бежать - коня загнать.
         Как на том ли дворе, на большом рундуке,
         Под заклятой черной матицей
         Молодой детинушка себя сразил.
         Он кидал себе кровь поджильную,
         Проливал ее на дубовый пол.
         Как на это ли жито багровое
         Налетали птицы нечистые -
         Чирея, Грызея, Подкожница,
         Напоследки же птица-Удавница.
         Возлетала Удавна на матицу,
         Распрядала крыло пеньковое.
         Опускала перище до земли.
         Обернулось перо удавной петлей...
         А и стала Удавна петь-напевать,
         Зобом горготать, к себе в гости звать:

         "На румяной яблоне
         Голубочек,-
         У серебряна ларца
         Сторожочек.
         Кто отворит сторожец,
         Тому яхонтов корец!

         На осенней ветице
         Яблок виден,-
         Здравствуй, сокол-зятюшка -
         Муж Снафидин!
         У Снафиды перстеньки -
         На болоте огоньки!

         Угоди-ка вежеством,
         Сокол, теще,


         179


         Чтобы ластить павушек
         В белой роще!
         Ты одень на шеюшку
         Золотую денежку!"

         Тут слетала я с ясна месяца,
         Принимала душу убойную
         Что ль под правое тёпло крылышко,
         Обернулась душа в хризопрас-камень,
         А несу я потеряшку на родину
         Под окошечко материнское.
         Прорастет хризопрас березынькой,
         Кучерявой, росной, как Сергеюшко.
         Сядет матушка под оконницу
         С долгой прялицей, с веретёнышком,
         Со своей ли сиротской работушкой,
         Запоет она с ниткой наровне
         И тонехонько и тихохонько:

         "Ты гусыня белая,
         Что сегодня делала?
         Баю-бай, баю-бай,
         Елка, челкой не качай!

         Али ткала, али пряла,
         Иль гусеныша купала?
         Баю-бай, баю-бай,
         Жучка, попусту не лай!

         На гусеныше пушок,
         Тега мальчик-кудряшок -
         Баю-бай, баю-бай,
         Спит в шубейке горностай!

         Спит березка за окном
         Голубым купальским сном -
         Баю-бай, баю-бай,
         Сватал варежки шугай!

         Сон березовый пригож,
         На Сереженькин похож!
         Баю-бай, баю-бай,
         Как проснется невзначай!"

         1926


         180


         * * *

         Мне революция не мать,-
         Подросток смуглый и вихрастый,
         Что поговоркою горластой
         Себя не может рассказать!
         Вот почему Сезанн и Суслов
         С индийской вязью теремов
         Единорогом роют русло
         Средь брынских гатей и лесов.
         Навстречу Вологда и Вятка,
         Детинцы Пскова, Костромы...
         Гоген Рублеву не загадка,
         Матисс - лишь рясно от каймы
         Моржовой самоедской прялки...
         Мы - щуры, нежити, русалки
         Глядим из лазов, дупел тьмы
         В чужую пестроту народов,
         И электрических восходов,
         Как новь румяных корнеплодов,
         Дождемся в маревах зимы!

         Чу, голос из железных губ! -
         Уселись чуйка и тулуп
         С заморским гостем побалакать,
         И лыковой ноздрею лапоть
         Чихнул на долгое здоровье...
         Напудрен нос у Парасковьи,
         Вавилу молодит Оксфорд.
         Ах, кто же в святорусском тверд -
         В подблюдной песне, алконосте?!
         Молчат могилы на погосте,
         И тучи вечные молчат.-

         220


         Лишь ты смеешься на закат,
         Вихраст и смугло-золотист,
         Неисправимый коммунист,
         Осьмнадцатой весной вспоенный,
         "Вставай, проклятьем заклейменный"
         Тебе, как бабушке романс,
         Что полюбил пастушку Ганс,
         Ты ж - бороду мою, как знамя,
         Бурлацкий сказ, плоты на Каме,
         Где вещий Суслов и Сезанн
         Глядятся радугой в туман
         Новорожденных вод и поля...
         Ах, чайка с Камы, милый Толя,
         Мне революция не мать,
         Когда б тебя не вспоминать!

         1932

         221


          РАЗРУХА

         1

         

         К нам вести горькие пришли,
         Что зыбь Арала в мертвой тине,
         Что редки аисты на Украине,
         Моздокские не звонки ковыли,
         И в светлой Саровской пустыне
         Скрипят подземные рули!
         Нам тучи вести занесли,
         Что Волга синяя мелеет,
         И жгут по Керженцу злодеи
         Зеленохвойные кремли,
         Что нивы суздальские, тлея,
         Родят лишайник да комли!
         Нас окликают журавли
         Прилетной тягою впоследки,
         И сгибли зябликов наседки
         От колтуна и жадной тли,
         Лишь сыроежкам многолетки
         Хрипят косматые шмели!
         К нам вести черные пришли,
         Что больше нет родной земли,
         Как нет черемух в октябре,
         Когда потемки на дворе
         Считают сердце колуном,
         Чтобы согреть продрогший дом,
         Но, не послушны колуну,
         Поленья воют на луну.
         И больно сердцу замирать,
         А в доме друг, седая мать...
         Ах, страшно песню распинать!
         Нам вести душу обожгли,
         Что больше нет родной земли,
         Что зыбь Арала в мертвой тине,
         Замолк Грицько на Украине,
         И Север - лебедь ледяной
         Истек бездомною волной,
         Оповещая корабли,
         Что больше нет родной земли!

         225


         II

         От Лаче-озера до Выга
         Бродяжил я тропой опасной,
         В прогалах брезжил саван красный,
         Кочевья леших и чертей.
         И как на пытке от плетей,
         Стонали сосны: "Горе! Горе!"
         Рябины - дочери нагорий
         В крови до пояса... Я брел,
         Как лось, изранен и комол,
         Но смерти показав копыта.
         Вот чайками, как плат, расшито
         Буланым пухом Заонежье
         С горою вещею Медвежьей,
         Данилово, где Неофиту
         Андрей и Симеон, как сыту,
         Сварили на премноги леты
         Необоримые "Ответы".
         О книга - странничья киса,
         Где синодальная лиса
         В грызне с бобряхою подонной, -
         Тебя прочтут во время оно,
         Как братья, Рим с Александрией,
         Бомбей и суетный Париж,
         Над пригвожденною Россией
         Ты сельской ласточкой журчишь,
         И, пестун заводи камыш,
         Глядишься вглубь - живые очи,-
         Они, как матушка, пророчат
         Судьбину - не чумной обоз,
         А студенец в тени берез
         С чудотворящим почерпальцем!..
         Но красный саван мажет смальцем
         Тропу к истерзанным озерам,-
         В их муть и раны с косогора
         Забросил я ресниц мережи
         И выловил под ветер свежий
         Костлявого, как смерть, сига: -
         От темени до сапога
         (Весь изъязвлённый) пескарями,
         Вскипал он (гноем), злыми вшами,
         Но губы теплили молитву...
         Как плахой, поражен ловитвой,
         Я пролил вопли к жертве ада:


         226


         "Отколь, родной? Водицы надо ль?"
         И дрогнули прорехи глаз:
         "Я ж украинец Опанас...
         Добей Зозулю, чоловиче!.."
         И видел я: затеплил свечи
         Плакучий вереск по сугорам,
         И ангелы, златя убором
         Лохмотья елей, ржавь коряжин,
         В кошницу из лазурной пряжи
         Слагали, как фиалки, души.
         Их было тысяча на суше
         И гатями в болотной води! ..
         О господи, кому угоден
         Моих ресниц улов зловещий?
         А Выго сукровицей плещет
         О пленный берег, где медведь
         В недавном милом ладил сеть,
         Чтобы словить луну на ужин!
         Данилово - котел жемчужин,
         Дамасских перлов, слезных смазней,
         От поругания и казни
         Укрылося под зыбкой схимой,-
         То Китеж новый и незримый,
         То беломорский смерть-канал,
         Его Акимушка копал,
         С Ветлуги Пров да тетка Фекла,
         Великороссия промокла
         Под красным ливнем до костей
         И слезы скрыла от людей,
         От глаз чужих в глухие топи.
         В немеренном горючем скопе
         От тачки, заступа н горстки
         Они расплавом беломорским
         В шлюзах и дамбах высят воды.
         Их рассекают пароходы
         От Повенца до Рыбьей Соли,-
         То памятник великой боли,
         Метла небесная за грех
         Тому, кто, выпив сладкий мех
         С напитком дедовским стоялым,
         Не восхотел в бору опалом,
         В напетой, кондовой избе
         Баюкать солнце по судьбе.
         По доле и по крестной страже..
         Россия! Лучше б в курной саже,
         С тресковым пузырем в прорубе,



         227


         Но в хвойной непроглядной шубе,
         Бортняжный мед в кудесной речи
         И блинный хоровод у печи,
         По Азии же блин - чурек,
         Чтоб насыщался человек
         Свирелью, родиной, овином
         И звездным выгоном лосиным,-
         У звезд рога в тяжелом злате,-
         Чем крови шлюз и вошьи гати
         От Арарата до Поморья.
         Но лен цветет, и конь Егорья
         Меж туч сквозит голубизной
         И веще ржет... Чу! Волчий вой!
         Я брел проклятою тропой
         От Дона мертвого до Лаче.

         III

         Есть Демоны чумы, проказы и холеры,
         Они одеты в смрад и в саваны из серы.
         Чума с кошницей крыс, проказа со скребницей,
         Чтоб утолить колтун палящей огневицей,
         Холера же с зурной, где судороги жил,
         Чтоб трупы каркали и выли из могил.
         Гангрена, вереда и повар-золотуха,
         Чей страшен едкий суп и терпка варенуха
         С отрыжкой камфары, гвоздичным ароматом
         Для гостя волдыря с ползучей цепкой ватой
         Есть сифилис - ветла с разинутым дуплом
         Над желчи омутом, где плещет осетром
         Безносый водяник, утопленников пестун.
         Год восемнадцатый на родину-невесту,
         На брачный горностай, сидонские опалы
         Низринул ливень язв и сукровиц обвалы,
         Чтоб дьявол-лесоруб повышербил топор
         О дебри из костей и о могильный бор,
         Несчитанный никем, непроходимый.-
         Рыдает Новгород, где тучкою златимой
         Грек Феофан свивает пасмы фресок
         С церковных крыл - поэту мерзок
         Суд палача и черни многоротой.
         Владимира червонные ворота
         Замкнул навеки каменный архангел,
         Чтоб стадо гор блюсти и водопой на Ганге,
         Ах, для славянского ль шелома и коня?!


         228


         Коломна светлая, сестру Рязань обняв,
         В заплаканной Оке босые ноги мочит,
         Закат волос в крови и выколоты очи,
         Им нет поводыря, родного крова нет!
         Касимов с Муромом, где гордый минарет
         Затмил сияньем крест, вопят в падучей муке
         И к Волге-матери протягивают руки.
         Но косы разметав и груди-Жигули,
         Под саваном песков, что бесы намели,
         Уснула русских рек колдующая пряха; -
         Ей вести черные, скакун из Карабаха,
         Ржет ветер, что Иртыш, великий Енисей,
         Стучатся в океан, как нищий у дверей:
         "Впусти нас, дедушка, напой и накорми,
         Мы пасмурны от бед, изранены плетьми,
         И с плеч береговых посняты соболя!"
         Как в стужу водопад, плачь, русская земля,
         С горючим льдом в пустых глазницах,
         Где утро - сизая орлица
         Яйцо сносило - солнце жизни,
         Чтоб ландыши цвели в отчизне,
         И лебедь приплывал к ступеням.
         Кошница яблок и сирени,
         Где встарь по соловьям гадали,-
         Чернигов с Курском - Бык из стали
         Вас забодал в чуму и в оспу,
         И не сиренью, кисти в роспуск,
         А лунным черепом в окне
         Глядится ночь давным-давно.
         Плачь, русская земля, потопом -
         Вот Киев, по усладным тропам
         К нему не тянут богомольцы,
         Чтобы в печерские оконца
         Взглянуть на песноцветный рай,
         Увы, жемчужный каравай
         Похитил бес с хвостом коровьим,
         Чтобы похлебкою из крови
         Царьградские удобрить зерна!
         Се Ярославль - петух узорный,
         Чей жар-атлас, кумач-перо
         Не сложит в короб на добро
         Кудрявый офень... Сгибнул кочет,
         Хрустальный рог не трубит к ночи,
         Зарю Х<ри>ста пожрал бетон,
         Умолк сорокоустый звон,
         Он, стерлядь, в волжские пески



         229


         Запрятался по плавники!
         Вы умерли, святые грады,
         Без фимиама и лампады
         До нестареющих пролетий.
         Плачь, русская земля, на свете
         Злосчастней нет твоих сынов,
         И адамантовый засов
         У врат лечебницы небесной
         Для них задвинут в срок безвестный.
         Вот город славы и судьбы,
         Где вечный праздник бороньбы
         Крестами пашен бирюзовых,
         Небесных нив и трав шелковых,
         Где князя Даниила дуб
         Орлу двуобразному люб,-
         Ему от Золотого Рога
         В Москву указана дорога,
         Чтобы на дебренской земле,
         Когда подснежники пчеле
         Готовят чаши благовоний,
         Заржали бронзовые кони
         Веспасиана, Константина.
         Скрипит иудина осина
         И плещет вороном зобатым,
         Доволен лакомством богатым,
         О ржавый череп чистя нос,
         Он трубит в темь: колхоз, колхоз!
         И подвязав воловий хвост,
         На верезг мерзостный свирели
         Повылез черт из адской щели -
         Он весь мозоль, парха и гной,
         В багровом саване, змеей
         По смрадным бедрам опоясан...
         Не для некрасовского Власа
         Роятся в притче эфиопы -
         Под черной зарослью есть тропы,
         Бетонным связаны узлом -
         Там сатаны заезжий дом.
         Когда в кибитке ураганной
         Несется он, от крови пьяный,
         По первопутку бед, сарыней,
         И над кремлевскою святыней,
         Дрожа успенского креста,
         К жилью зловещего кота
         Клубит мятельную кибитку,-
         Но в боль берестяному свитку



         230


         Перо, омокнутое в лаву,
         Я погружу его в дубраву,
         Чтоб листопадом в лог кукуший
         Стучались в стих убитых души...
         Заезжий двор - бетонный череп,
         Там бродит ужас, как в пещере,
         Где ягуар прядет зрачками
         И, как плоты по хмурой Каме,
         Хрипя, самоубийц тела
         Плывут до адского жерла -
         Рекой воздушною... И ты
         Закован в мертвые плоты,
         Злодей, чья флейта - позвоночник,
         Булыжник уличный - построчник
         Стихи мостить "в мотюх и в доску",
         Чтобы купальскую березку
         Не кликал Ладо в хоровод,
         И песню позабыл народ,
         Как молодость, как цвет калины...
         Под скрип иудиной осины
         Сидит на гноище Москва,
         Неутешимая вдова,
         Скобля осколом по коростам,
         И многопестрым Алконостом
         Иван Великий смотрит в были,
         Сверкая златною слезой.
         Но кто целящей головней
         Спалит бетонные отеки:
         Порфирный Брама на востоке
         И Рим, чей строг железный крест?
         Нет русских городов-невест
         В запястьях и рублях мидийских...

         (1934)

         231


                                                        

               * * *

               Широко необъятное поле,
               А за ним чуть синеющий лес!
               Я опять на просторе, на воле
               И любуюсь красою небес.

               В этом царстве зеленом природы
               Не увидишь рыданий и слез;
               Только в редкие дни непогоды
               Ветер стонет меж сучьев берез.

               Не найдешь здесь душой пресыщенной
               Пьяных оргий, продажной любви,
               Не увидишь толпы развращенной
               С затаенным проклятьем в груди.

               Здесь иной мир - покоя, отрады.
               Нет суетных волнений души;
               Жизнь тиха здесь, как пламя лампады,
               Не колеблемой ветром в тиши.

               (1904)

               29

               ГИМН СВОБОДЕ

               Друг друга обнимем в сегодняшний день,
               Забудем былые невзгоды,
               Ушли без возврата в могильную сень
               Враги животворной свободы.
               Сегодняшний день без копья и меча
               Сразил их полки-легионы;
               Народная сбылась святая мечта,
               Услышаны тяжкие стоны.
               День радости светлой! Надежды живой!
               Надежды на лучшую долю!
               Насилия сорван покров вековой,
               И просится сердце на волю.
               На волю! на волю! В волшебную даль!
               В обитель свободного счастья!..
               Исчезни навеки злодейка-печаль!
               Исчезни кошмар самовластья!
               Мы новою жизнью теперь заживем -
               С бесстрашием ринемся к битве;
               Мы новые песни свободе споем --
               И новые сложим молитвы.

               (1905)

               31

               МУЖИК

               Только станет светать - на работу
               Мужичок торопливо идет,
               Про свою вековую заботу
               Песню скорбную тихо поет:

               " Эх ты, жизнь наша, долюшка злая,
               Безответный удел мужика,
               Ты откуда явилась лихая,
               Подневольная жизнь батрака?

               Эх ты, поле, родимое поле,
               Что я кровью своею полил,
               Если б был я на радостной воле -
               Я б тебя еще больше любил!

               Да обрезаны соколу крылья,
               Загорожены к свету пути,
               Цепью тяжкою злого насилья
               Силы скованы в мощной груди!"
               . . . . . . . . . . . . . . . . .
               Только станет светать - за рекою
               Песню жалобно кто-то поет,
               И звучит эта песня тоскою
               И кому-то проклятия шлет.

               (1905)

               32

               * * *

               Темной ночью сердцу больно
               Одинокому грустить.
               Ах, нельзя ему невольно
               Горе кровное забыть!
               Молод я и телом зноен,
               Бел, как пена на реке,
               За себя всегда спокоен,
               Силу чувствуя в руке.
               Без руля направлю лодку,
               Как стрелу, через реку.
               Знают все по околотку
               Перевозчика Луку.
               Но сегодня сердце ноет,
               Ночь ненастия темна.
               И, вздымаясь, тяжко стонет
               Водяная глубина.
               В диком споре - на просторе
               Волны дышат тяжело...
               Не народное ли горе
               В зыбь речную залегло?
               Не таит ли вал косматый
               В тяжком плеске без конца
               Стон замученного брата
               И убитого отца?
               И не сыну ль на чужбину,
               В край изгнанья и болот,

               33

               Материнскую кручину
               Мутной пеною несет?
               На заре утихнут грозы,
               Смолкнут, ласково-легки,
               Из заречья к перевозу
               Соберутся мужики.
               Все, что волны говорили,
               Разбиваясь и шумя,
               Как дела кровавой были,
               Передам мирянам я.
               Расскажу, как сердцу больно
               Одинокому грустить,
               Жить на свете подневольно
               И врагу не отомстить.

               (1907)

               34

               * * *

               Я поведаю миру былину,
               Про кручину недавний рассказ.
               Мне хотелось бы спеть про кручину,
               Чтоб катилися слезы из глаз
               Много в небе лазурно-бездонном
               Светлых звезд и лучистых планет -
               Много горюшка в сердце народном
               Накопилось за тысячу лет!
               Сколько листьев в осенние ночи
               Перелетные вихри сорвут,
               Столько слез материнские очи
               На Руси неповеданно льют!
               И не столько скалистых порогов
               Громоздится в надречной дали,
               Сколько высится мрачных острогов
               По раздолью родимой земли!
               Ты пропойся про горюшко наше
               Ладословная песня звончей;
               Степь от солнца вольнее и краше -
               От запевки душа удалей.
               Кабы птицей душа очутилась
               Буйнокрылою чайкой морской,
               Не с надрывным бы стоном кружилась
               Над рокочущей гневно волной.
               Кабы молодцу шапка повыше -
               Мглистей ночи казалася б бровь...
               Чайка-песня бьет крыльями тише
               Там, где трупы, застенки и кровь.

               1907


               37

               * * *

                                                                                                  

               Под плакучею ракитой
               Бледный юноша лежал.
               На прогалине открытой
               Распростертый умирал.
               Кровь лилась из свежей раны
               На истоптанный песок.
               Оглядеть простор поляны
               Взор измученный не мог.
               Каркал ворон в выси синей,
               Круги ровные чертя,
               Умирало над пустыней
               Солнце, дали золотя.
               Вечер близился к пределу,
               Затемнялась неба гладь.
               К отстывающему телу
               Не пришла родная мать.
               В вечный путь не снарядила
               Дорогого мертвеца,
               Кровь багряную не смыла
               С просветленного лица.
               Только заревом повита,
               От заката золотым,
               Одинокая ракита
               Тихо плакала над ним.

               1908

               38

               ПЕСНЯ О МЕРТВОМ ЖЕНИХЕ

               Вы не пойте, вихри звонкие,
               Не шумите, буйнокрылые,
               Не клоните низко маковку
               У надрубленной березоньки.
               Та березка белокорая,
               Деревинка не ядреная,
               До сырой земли наклонится,
               Как былинка переломится.
               Ой, не меть стрелок, в лебедушку,
               Не кровавь стрелой озерышка,
               Порази каленовострою
               Птицу-ворона могильного.
               Ой ты, солнце огнеокое,
               Надосветное, высокое,
               Не рони закатна золота
               Во озерышко глубокое -
               Не пугай сорогу малую,
               Водяницу пододонную,
               Не мани улыбкой алою
               За туманность небосклонную.
               Дай излить, золотоликое
               Горе девичье великое...
               Мое горе - медный колокол,
               Непогодою надколотый:
               Стриж летит над колокольнею,
               Канет ласточка касатая -

               43

               Стонет медь позеленевшая,
               Больно крыльями задетая.
               Так и слухами уколото
               Запевает песню горюшко,
               И звенит она как золото,
               Разливается как морюшко.
               То приветна, то суровая
               Быль-кручина ладословая.
               Петухи поют дворовое,
               Пташки жубруют садовое,
               Кличут-чивкают зазнобушек,
               Конопляников-воробушек.
               Только мне, неприголубленной,
               Кликать некого в окошечко,
               Во светлице новорубленой
               Одинокой тяжелешенько.
               Не проедет по подоконью
               Богосуженый с гармоникой,
               Не зажжет звонкоголосую
               На лице зарю малинову.
               Ты пошто, гармонь звончатая,
               До поры обезголосилась -
               Не допела, не дославила
               Жизнь-кручину молодецкую.
               Стародавняя кручинушка,
               Как угрюмая крапивушка,
               Затомила сердце ясное
               У удалого детинушки.
               Выжгла очи соколиные,
               Красён жар с лица повывела,
               Довела головку буйную
               До брусовой перекладины.
               Так не вейтесь, вихри звонкие,
               Вкруг стекольчата окошечка,
               Полетайте, скорокрылые,
               На распутья святорусские.

               44

               Пойте в ельниках малиновкой,
               Плачьте чайкой над озерами,
               Разливайтесь колокольчиком
               Над окольнею дороженькой,
               Чтоб голубке норовилося,
               Сизу-голубю любилося,
               Старцу ветхому, преклонному
               По Писанию молилося.

               1908

               45

               * * *

               Прошли те времена, когда нелицемерно
               Мы верили с тобой в божественность небес,
               На звездную лазурь взирая суеверно
               В предчувствии святых несбыточных чудес.
               Без чуда небеса, поблекнув, отсияли,
               Души не озарил полночный звездопад,
               Украшенный чертог безумно мы искали,
               А обрели тюрьму и мрачный каземат.
               Безвинною четой, подвергнуты изгнанью,
               В краю, где гаснет жизнь в пустынной тишине,
               Не верим больше мы обманному сиянью
               Созвездий золотых, горящих в вышине.
               Сосновый длинный сруб, занесенный метелью,
               Для нас стал алтарем таинственно-святым,
               Где зажигает сны над снежною постелью,
               Как звезды в небесах, незримый херувим.

               1908

               46

               ПЛОВЕЦ

                                                                                 

                                                                         

                                                                                                 

               В страну пророков и царей
               Я челн измученный направил
               И на безбрежности морей
               Творца Всевидящего славил.
               Рукою благостной Господь
               Развеял сумрак непогодный
               И дал мне светлую милоть
               И пояс, радуге подобный.
               Молниевиден стал мой лик
               И ясновидящ взор туманный,
               Прозрев за далью материк
               Земли, пловцу обетованной...

               Но сон угас, как зори мая,
               Надводным холодом дыша,
               И с той поры о дивном крае
               Томится падшая душа.
               Ей снятся солнечные стены
               Нерукотворных городов,
               И в ледяном мерцаньи пены
               Сиянье чудится венцов.
               Как будто в сумраке далече,
               За гранью стынущей зари,
               Пловцу отважному навстречу
               Идут пророки и цари.

               1908

               47

               ПОБЕДИТЕЛЯМ

               Свое вы счастье проклянете,
               Покорны станете судьбе
               И в смерти нашей обретете
               Погибель скорую себе.
               Вы разрываете одежды,
               Клянетесь небом и землей,
               Но не отнимете надежды
               На час расплаты роковой.
               Мы вас убьем и трупы сложим
               В пирамидальные костры,
               Заклятье вечное наложим
               На истребленные шатры,
               Чтобы о памяти убитых
               Прошла зловещая молва
               И на могилах позабытых
               Шумела сорная трава.
               Гнездились ящеры и гады
               В ущельях выветренных скал,
               И свет молитвенной лампады
               Пустынный храм не озарял.

               1908

               48

               ЗАВЕЩАНИЕ

               В час зловещий, в час могильный,
               Об одном тебя молю:
               Не смотри с тоской бессильной
               На восходную зарю.

               Но, верна словам завета,
               Слёзы робости утри
               И на проблески рассвета
               Торжествующе смотри.

               Не забудь за далью мрачной,
               Средь волнующих забот,
               Что взошел я новобрачно
               По заре на эшафот;

               Что, осилив злое горе,
               Ложью жизни не дыша,
               В заревое пала море
               Огнекрылая душа.

               1908

               54

                ПРЕЛЬЩЕНИЕ

               Не надо тишины, она для нас смертельна,
               Для солнца наших душ - как сумрак гробовой...
               А с горней высоты, волнующе свирельна,
               Несется песнь любви и радости живой.
               И вечер золотой над миром пламенеет,
               Расплеснутым вином кровавится лазурь.
               Прельщенная душа,- она уж не жалеет,
               Что злая тишина смежила крылья бурь,
               Что камни берегов обломками покрыты
               Погибшего в борьбе родного корабля,
               Отважные пловцы безжалостно убиты
               И ржавеют на дне Надежды якоря...
               Но запад догорит. Звончей победной стали
               Ударится прибой о скалы на ходу.
               И Господа рука прельщение в скрижали
               С Адамовым грехом запишет наряду.

               (1909)

               56

               В РАЗЛУКЕ

               Мне хотелось бы плакать, моя дорогая,
               В безнадежном отчаяньи руки ломать.
               Да небес бирюза так нежна голубая,
               Так певуча реки искрометная гладь.
               Я, как чайка, люблю понадречные дали -
               Очертанья холмов за тумана фатой,
               В них так много живой, но суровой печали,
               Колыбельных напевов и грусти родной.
               И еще потому я в разлуке не плачу,
               Хороню от других гнев и слезы свои,
               Что провижу вдали наших крыльев удачу
               Долететь сквозь туман до желанной земли.
               Неисчетны, дитя, буйнокрылые рати
               В путь отлетный готовых собратьев-орлов,
               Но за далью безбрежней ли степь на закате,
               Зарубежных синей ли весна берегов?
               Иль все та же и там разостлалась равнина
               Безответных на клекот курганов-полей
               И о витязе светлом не легче кручина
               В терему заповедном царевне моей?

               (1909)

               57

               * * *

               Сколько перепутий, тропок-невидимок,
               Грез осуществленных и ума ошибок.
               Сколько кубков поднятых, сколько их разбитых,
               Светочей неявленных, подвигов забытых.
               Исчислять в взвешивать прошлое бесплодно,-
               В миге народившемся ключ к душе народной.
               Сломим же минувшего тяжкие печати,
               Станем многорадужны, как воды на закате,
               Отразим стоцветности блики и зигзаги,
               Мир окинем взорами, полными отваги.
               Братья, загрустившие о мирах безвестных,-
               Огоньки маячные в подземельях тесных,
               Не ищите истины под былого схимой, -
               Только в мимолетности будущее зримо.
               Вверьтесь же текущего сумеркам прозрачным,
               Ландыши весенние на кладбище мрачном.

               1910

               58

               * * *

               Белизна небесных риз
               Как нетающая пена,
               На меже расцвел анис,
               Земляника и марена.
               Все победнее окрест
               Жизни творческие ходы,
               Иисусовых невест
               Неоглядней хороводы.
               Тяжело лежать в гробу
               Серафиму без истленья,
               Слышать судную трубу
               И не чаять отпущенья.

               1910

               59

               РОДНОЕ

               Сторона наша забытая,
               Бездорожная, окольная,
               Ополдён некрасовитая,
               На закате беспотёмная.
               На лугах у нас коровушки
               Щиплют горькие лопушники,
               Не поют весной соловушки
               В прибережном черемушнике.
               От глухой у парня участи
               Муравой душа муравеет,
               Будто колокол в зыбучести
               Синя моря, удаль ржавеет.
               Пробудись, било пучинное,
               Гулом в зыби, ветром в парусе,
               Чтобы сердце лебединое
               У детины бурей сталося!

               (1910)

               60

               БРАЧНАЯ ПЕСНЯ

               Белому брату
               Хлеб и вино новое
               Уготованы.
               Помолюсь закату,
               Надем рубище суровое
               И приду на брак непозванный.

               Ты узнай меня, Братец
               Не отринь меня, одноотчий,
               Дай узреть Зари Твоей багрянец,
               Покажи мне Солнце после Ночи.
               Я пришел к Тебе без боязни,
               Молоденький и бледный, как былинка,
               Укажи мне после тела казни
               В Отчие обители тропинку.
               Божий Сын, Невидимый Учитель,
               Изведи из мира тьмы наружной
               Человека - брата своего!
               Чтоб горел он, как и Ты, Пресветлый,
               Тихим светом в сумраке ночном,
               Чтоб белей цветов весенней ветлы
               Стала жизнь на поприще людском!

               68

               Белому  брату
               Хлеб и вино новое
               Уготованы.
               Помолюсь закату,
               Надем рубище суровое
               И приду на брак непозванный.

               (1910, 1911)

               69

               * * *

               Позабыл, что в руках:
               Сердце, шляпа иль трость?..
               Зреет в Отчих садах
               Виноградная гроздь.

               Впереди крик: "Нельзя",
               Позади: "Воротись".
               И тиха лишь стезя,
               Уходящая ввысь.

               Не по ней ли идти?
               Может быть, не греша,
               На лазурном пути
               Станет птицей душа.

               (1910)

               72

               * * *

               В Моем раю обитель есть,
               Как день, лазурно беспотемна,
               Где лезвея не точит месть,
               Где не выносят трупов волны.

               За непреклонные врата
               Лишь тот из смертных проникает,
               На ком голгофского креста
               Печать высокая сияет.

               Тому в обители Моей
               Сторицей горести зачтутся
               И слезы выспренних очей
               Для всезабвения утрутся.

               Он не воротится назад -
               Нерукотворных сеней житель,
               И за него в тиши палат
               Не раз содрогнется мучитель.

               (1911)

               75

               * * *

               О, поспешите, братья, к нам
               В наш чудный храм, где зори - свечи,
               Где предалтарный фимиам -
               Туманы дремлющих поречий!

               Спешите к нам, пока роса
               Поит возжаждавшие травы
               И в заревые пояса
               Одеты дымные дубравы.

               Служить Заутреню любви,
               Вкусить кровей, живого хлеба...
               Кто жив, души не очерстви
               Для горних труб и зовов неба!

               В передрассветный тайный час,
               Под заревыми куполами,
               Как летний дождь сойдет на нас
               Всеомывающее пламя.

               Продлится миг, как долгий век,
               Взойдут неведомые светы...
               У лучезарных, райских рек
               Сойдемся мы, в виссон одеты.

               76

               Доверясь радужным ладьям,
               Мы поплывем, минуя мысы...
               О, поспешите, братья, к нам
               В нетленный сад, под кипарисы!

               (1911)

               77

               ***
               

               1

               Лестница златая
               Прянула с небес.
               Вижу, умирая,
               Райских кринов лес.

               В кущах духов клиры,-
               Светел лик, крыло...
               Хмель вина и мирры
               Ветром донесло.

               Лоскуты рубахи
               Треплются у ног...
               Камни шепчут в страхе:
               "Да воскреснет Бог".
               ***
               2

               Гвоздяные ноют раны,
               Жалят тернии чело.
               Чу! Развеяло туманы
               Серафимское крыло.

               К моему ли, горний, древу
               Перервать томленья нить;

               79

               Иль нечающую деву
               Благовестьем озарить?

               Ночь глуха и безотзывна,
               Ко Кресту утрачен след
               Где ты, светлая отчизна -
               Голубиный Назарет?

               (1911, 1917)

               80

               ПЕСНЬ ПОХОДА

               Братья-воины, дерзайте
               Встречу вражеским полкам!
               Пеплом кос не посыпайте,
               Жены, матери, по нам.

               Наши груди - гор уступы,
               Адаманты - рамена.
               Под смоковничные купы
               Соберутся племена.

               Росы горние увлажат
               Дня палящие лучи,
               Братьям раны перевяжут
               Среброкрылые врачи...

               В светлом лагере победы,
               Как рассветный ветер гор,
               Сокрушившего все беды
               Воспоет небесный хор,-

               Херувимы, Серафимы...
               И, как с другом дорогим,
               Жизни Царь Дориносимый
               Вечерять воссядет с ним.

               Винограда вкусит гроздий,
               Для сыновних видим глаз...

               81

               Чем смертельней терн и гвозди,
               Тем победы ближе час...

               Дух животными крылами
               Прикоснется к мертвецам,
               И завеса в пышном храме
               Раздерется пополам...

               Избежав могильной клети,
               Сопричастники живым,
               Мы убийц своих приветим
               Целованием святым,

               И враги, дрожа, тоскуя,
               К нам на груди припадут...
               Аллилуя, аллилуя! -
               Камни гор возопиют.

               (1911  1912, 1917)

               82

               * * *

               Я борозду за бороздою
               Тяжелым плугом провожу
               И с полуночною звездою
               В овраг молиться ухожу.

               Я не кладу земных поклонов
               И не сплетаю рук крестом,-
               Склонясь под сумрачною елью,
               Горю невидимым огнем.

               И чем смертельней лютый пламень,
               Тем полногласней в вышине
               Рыдают ангельские трубы
               О незакатном, райском дне.

               Но чуть заря, для трудной нови
               Я покидаю дымный лог,
               В руке цветок алее крови -
               Нездешней радости залог.

               (1912)

               96

                СВЯТАЯ БЫЛЬ

               Солетали ко мне други-воины
               С братолюбным уветом да ласкою,
               Приносили гостинцы небесные,
               Воду, хлеб, виноградье Адамово,
               Благовестное ветвие раево.
               Вопрошали меня гости-воины:
               Ты ответствуй, скажи, добрый молодец,
               Отчего ты душою кручинишься,
               Как под вихорем ель клонишь голову?
               Износилось ли платье стожарное,
               Загусел ли венец зарнокованый,
               Али звездные перстни осыпались,
               Али райская песня не ладится?
               Я на спрос огнекрылым ответствовал:
               - Ай же, други - небесные витязи,
               Мое платье - заря, венец - радуга,
               Перстни - звезды, а песни - что вихори,
               Камню, травке и зверю утешные;
               А кручинюсь сумлююсь я, друженьки,
               По земле святорусския - матери:
               На нее века я с небес взирал,
               К ней звездой слетев, человеком стал;
               Двадцать белых зим, весен, осеней
               Я дышу земным бренным воздухом,
               Вижу гор алтарь, степь-кадильницу,
               Бор - притин молитв, дум убежище, -

               97

               Всем по духу брат, с человеками
               Разошелся я жизнью внутренней...

               Святорусский люд темен разумом,
               Страшен косностью, лют обычаем;
               Он на зелен бор топоры вострит,
               Замуруд степей губит полымем.
               Перед сильным - червь, он про слабого
               За сивухи ковш яму выроет,
               Он на цвет полей тучей хмурится,
               На красу небес не оглянется...

               Опустив мечи и скрестив крыла,
               Мой навет друзья чутко слушали.
               Как весенний гром на поля дохнет,
               Как в горах рассвет зоем скажется,
               Так один из них взвеял голосом:
               Мир и мир тебе, одноотчий брат,
               Мир устам твоим, слову каждому!
               Мы к твоим речам приклонили слух
               И дадим ответ по разумию. -
               Тут взмахнул мечом светозарный гость,
               Рассекал мою клеть телесную,
               Выпускал меня, словно голубя,
               Под зенитный круг, в Божьи воздухи;
               И открылось мне: Глубина Глубин,
               Незакатный Свет, только Свет один!
               Только громы кругом откликаются,
               Только гор алтари озаряются,
               Только крылья кругом развеваются!
               И звучит над горами: Победа и Мир!

               В бесконечности духа бессмертия пир.

               1912

               98

               * * *

               Простятся вам столетий иго
               И все, чем страшен казни час,
               Вражда тупых и мудрых книги,
               Как змеи, жалящие нас.

               Придет пора, и будут сыты
               Нездешней мудростью умы,
               И надмогильные ракиты
               Зазеленеют средь зимы.

               ( 1912)

               99

               * * *

               Судьба-старуха нижет дни,
               Как зерна бус - на нить:
               Мелькнет игла - и вот они,
               Кому глаза смежить.

               Блеснет игла - опять черед
               Любить, цветы срывать...
               Не долог день, и краток год
               Нетленное создать.

               Всё прах и дым. Но есть в веках
               Богорожденный час,
               Он в сердобольных деревнях
               Зовется Светлый Спас.

               Не потому ль родимых сел
               Смиренномудрен вид,
               Что жизнедательный глагол
               Им явственно звучит,

               Что небо теплит им огни
               И Дева-благодать,
               Как тихий лен, спрядает дни,
               Чтоб вечное соткать?

               (1915)

               119

               * * *

               Так немного нужно человеку:
               Корова, да грядка луку,
               Да слезинка в светлую поруку,
               Что пробьет кончина злому веку.

               Что буренка станет львом крылатым,
               Лук же древом, чьи плоды кометы...
               Есть живые, вещие приметы,
               Что пройдет Господь по нашим хатам:

               От оконца тень крестообразна,
               Задремала тайна половицей,
               И душа лугов парит орлицей,
               От росы свежительно-алмазна.

               Приходи, Жених Дориносимый,
               Чиста скатерть, прибрана светелка!..
               Есть в хлевушке, в сумерках проселка,
               Золотые Китежи и Римы.

               Уврачуйте, черные увечья,
               О святые грады, в слезном храме! ..
               У коровы дума человечья,
               Что прозябнет луковка громами.

               ( 1916)

               128

               * * *

               Потные, предпахотные думы
               На задворках бродят, гомонят...
               Ввечеру застольный щаный сад
               Множит сны - берестяные шумы.

               Завтра вёдро... Солнышко впряглось
               В золотую жертвенную соху.
               За оконцем гряд парному вздоху
               Вторит темень - пегоухий лось.

               Господи, хоть раз бы довелось
               Видеть лик Твой, а не звездный коготь!
               Мировое сердце - черный деготь
               С каплей пота устьями слилось.

               И глядеться в океан алмазный -
               Наша радость, крепость и покой.
               Божью помощь в поле, за сохой
               Нам вещает муж благообразный.

               Он приходит с белых полудён,
               Весь в очах, как луг в медовой кашке...
               Привкус моря в пахотной рубашке,
               И в лаптях мозольных пенный звон,

               129

               Щаный сад весь в гнездах дум грачиных,
               Древо Зла лишь призрачно голо.
               И, как ясно задремавшее стекло,
               Жизнь и Смерть на папертях овинных.

               (1916)

               130

               БЕЛАЯ ПОВЕСТЬ

                                                                                          

               То было лет двадцать назад
               И столько же зим, листопадов,
               Четыре морщины на лбу
               И сизая стежка на шее -
               Невесты-петли поцелуй.
               Закроешь глаза и Оно
               Родимою рябкой кудахчет,
               Морщинистым древним сучком
               С обиженной матицы смотрит,
               Метлою в прозябшем углу
               На пальцы ветловые дует.

               Оно не микроб, не Толстой,
               Не Врубеля мозг ледовитый,
               Но в победья час мировой,
               Когда мои хлебы пекутся,
               И печка мурлычет, пьяна
               Хозяйской, бобыльною лаской,
               В печурке созвездья встают,
               Поет Вифлеемское небо,
               И Мать пеленает меня -
               Предвечность в убогий свивальник.

               Оно нарастает, как в темь
               Измученный, дальний бубенчик,

               145

               Ныряет в укладку, в платок,
               Что сердцу святее иконы,
               И там серебрит купола,
               Сплетает захватистый невод,
               Чтоб выловить камбалу-душу
               И к груди сынишком прижать,
               В лесную часовню повесть,
               Где Боженька книгу читает
               И небо в окно подает
               Лучистых зайчат и свистульку.
               Потом черноусьем идти,
               Как пальчику в бороду тятьке,
               В пригоршне зайчонка неся -
               Часовенный, жгучий гостинец.

               Есть остров - Великий Четверг
               С изюмною, лакомой елью,
               Где Ангел в кутейном дупле
               Поет золотые амини,-
               Туда меня кличет Оно
               Воркующим, бархатным громом
               От Ангела перышко дать.
               Сулит - щекотать за кудряшкой,
               Чтоб Дедушка-сон бородой
               Согрел дорогие колешки.

               Есть град с восковою стеной,
               С палатой из титл и заставок,
               Где вдовы-Ресницы живут
               С привратницей-Родинкой доброй,
               Где коврик моленный расшит
               Субботней страстною иглою,
               Туда меня кличет Оно
               Куличневым, сдобным трезвоном
               Христом разговеться и всласть
               Наслушаться вешних касаток,

               146

               Что в сердце слепили гнездо
               Из ангельских звонких пушинок.

               То было лет десять назад
               И столько же весен простудных,
               Когда, словно пух на губе,
               Подснежная лоснилась озимь
               И Месяц - плясун водяной
               Под ольхами правил мальчишник,
               В избе, под распятьем окна
               За прялкой Предвечность сидела,
               Вселенскую душу и мозг
               В певучую нить выпрядая.
               И Тот, кто во мне по ночам
               О печень рогатину точит,
               Стучится в лобок, как в притон,
               Где Блуд и Чума-потаскуха,
               К Предвечности Солнце подвел
               Для жизни в лучах белокурых,
               Для зыбки в углу избяном,
               Где мозг мирозданья прядется.-
               Туда меня кличет Оно
               Пророческим шелестом пряжи,
               Лучом за распятьем окна,
               Старушьей блаженной слезинкой,
               Сулится кольцом подарить
               С бездонною брачной подушкой,
               Где остров - ржаное гумно
               Снопами, как золотом, полон.
               И в каждом снопе аромат
               Мдаденческой яблочной пятки,
               В соломе же вкус водяной
               И шелест крестильного плата...

               То было сегодня... Вчера...
               Назад миллионы столетий,-

               147

               Не скажут ни святцы, ни стук
               Височной кровавой толкуши,
               Где мерно глухие песты
               О темя Земли ударяют,-
               В избу Бледный Конь прискакал,
               И свежестью горной вершины
               Пахнуло от гривы на печь,-
               И печка в чертог обратилась:
               Печурки - пролеты столпов,
               А устье - врата огневые,
               Конь лавку копытом задел,
               И дерево стало дорогой,
               Путем меж алмазных полей,
               Трубящих и теплящих очи,
               И каждое око есть мир,
               Сплав жизней и душ отошедших.
               "Изыди",- воззвали Миры,
               И вышло Оно на дорогу...

               В миры меня кличет Оно
               Нагорным пустынным сияньем,
               Свежительной гривой дожди
               С сыновних ресниц отряхает.
               И слезные ливни, как сеть,
               Я в памяти глубь погружаю,
               Но вновь неудачлив улов,
               Как хлеб, что пеку я без Мамы, -
               Мучнист стихотворный испод,
               И соль на губах от созвучий,
               Знать, в замысла ярый раствор
               Скатилась слеза дождевая.

               1916 1917

               148

               * * *

               Я потомок лапландского князя,
               Калевалов волхвующий внук,
               Утолю без настоек и мази
               Зуд томлений и пролежни скук.

               Клуб земной - с солодягой корчагу
               Сторожит Саваофов ухват,
               Но, покорствуя хвойному магу,
               Недвижим златорогий закат.

               И скуластое солнце лопарье,
               Как олений послушный телок,
               Тянет желтой морошковой гарью
               От колдующих тундровых строк.

               Стих - дымок над берестовым чумом,
               Где уплыла окунья уха,
               Кто прочтет, станет гагачьим кумом
               И провидцем полночного мха.

               Льдяный Врубель, горючий Григорьев
               Разгадали сонник ягелей;
               Их тоска - кашалоты в поморьи -
               Стала грузом моих кораблей.

               151

               Не с того ль тянет ворванью книга
               И смолой запятых табуны?
               Вашингтон, черепичная Рига
               Не вместят кашалотной волны.

               Уплывем же, собратья, к Поволжью,
               В папирусно-тигриный Памир!
               Калевала сродни желтокожью,
               В чьем венце ледовитый сапфир.

               В русском коробе, в эллинской вазе
               Брезжут сполохи, полюсный щит,
               И сапфир самоедского князя
               На халдейском тюрбане горит.

               (1917)

               152

               МОЛИТВА СОЛНЦУ

               Солнышко-светик! Согрей мужика...
               В сердце моем гробовая тоска.
               Братья мои в непомерном бою
               Грудь подставляют штыку да огню.
               В бедной избе только холод да труд,
               Русские реки слезами текут!
               Пятеро нас, пять червленых щитов
               Русь боронят от заморских врагов:
               Пётра, Ляксандра, Кудрявич Митяй,
               Федя-Орленок да я - Миколай.
               Старший братан, как полесный медведь,
               Мял, словно лыко, железо и медь;
               Братец Ляксандр - бородища снопом -
               Пахарь Господний, вскормленный гумном.
               Митя-Кудрявич, волосья как мед,
               Ангелом стал у небесных ворот;
               Рана кровавая точит лучи,
               Сам же светлее церковной свечи.
               Федюшка-цветик, осьмнадцать годков,
               Сгиб на Карпатах от вражьих штыков.
               Сказывал взводный: где парень убит,
                Светлой слезинкой лампадка горит.
               В волость бумага о смерти пришла;
               Мать о ту пору куделю пряла,
               Нитка порвалась... Куделя как кровь...
               Много на нашем погосте крестов!

               154

               Новый под елью, как сторож стоит,
               Ладаном ель над родимой кадит.
               Пётрова баба что лебедь речной,
               Косы в ладонь, сарафан расшитой,
               Мужа кончину без слез приняла,
               Только свечу пред божницей зажгла.
               Ночью осенней, под мелким дождем,
               Странницей-нищей ушла с посошком...
               Бают крещеные: "В дальнем скиту
               Схимница есть, у святых на счету,
               Поступь лебяжья, а схима по бровь.."
               Ой, велика ты, мужичья любовь!
               Солнышко-светик! Согрей мужика!
               Русская песня что Волга-река!
               Катится в море, где пена да синь...
               Песне моей не сказать ли "аминь"?
               Русь не вместить в человечьи слова:
               Где ты, небес громовая молва,
               Гул океана и гомон тайги! ..
               Сердце свое, человек, береги!
               Озеро-сердце, а Русь, как звезда,
               В глубь его смотрит всегда!

               (1917)

               155

               * * *

               Громовые, владычные шаги,
               Пята - гора, суставы - скал отроги,
               И вопль Земли: Всевышний, помоги!
               Грядет на ны Сын Бездны семирогий!

               Могильный бык, по озеру крыло,
               Ощерил пасть кромешнее пещеры:
               "Мне пойло - кровь, моя отрыжка - зло,
               Утроба - ночь, костяк же - камень серый".

               Лев четырех ветров залаял жалким псом:
               Увы! Увы! Разбиты семь печатей...
               И лишь в избе, в затишьи вековом,
               Поет сверчок, и древен сон полатей.

               Заутра дед расскажет мудрый сон
               Про Светлый град, про Огненное древо -
               И будет строг высокий небосклон,
               Безмолвен труд и зелены посевы.

               А ввечеру, когда тела без сил,
               Певуча кровь и сладкоустны братья,-
               Влетит в светелку ярый Гавриил
               Благовестить базмужние зачатья.
               (1917)

               156

               * * *

               По керженской игуменье Манефе,
               По рассказам Мельникова-Печерского,
               Всплакнулось душеньке, как дрохфе
               В зоологическом,  близ моржа пустозерского.

               Потянуло в мир лестовок, часословов заплаканных,
               В град из титл, где врата киноварные...
               Много дум, недомолвок каляканных
               Знают звезды и травы цитварные!

               Повесть дней моих ведают заводи,
               Бугорок на погосте родительский,-
               Я родился не в башне, не в пагоде,
               А в лугу, где овчарник обительский.

               Помню Боженьку, небо первачное,
               Облака из ковриг, солнце щаное,
               В пеклеванных селениях брачное
               Пенье ангелов: "Чадо желанное".

               На загнетке соборы святителей,
               В кашных ризах, в подрясниках маковых,
               И в творожных венцах небожителей
               По укладкам келарника Якова.

               157

               Помню столб с проволокой гнусавою,
               Бритолицых табашников-нехристей;
               С "Днесь весна" и с "Всемирною славою"
               Распростился я, сгинувши без вести.

               Столб-кудесник, тропа проволочная
               Низвели меня в ад электрический...
               Я поэт - одалиска восточная
               На пирушке бесстыдно языческой.

               Надо мною толпа улюлюкает,
               Ад зияет в гусаре и в патере,
               Пусть же керженский ветер баюкает
               Голубец над могилою матери.

               (1917)

               158

               ФЕВРАЛЬ

               Двенадцать месяцев в году,
               Посланец бурь - Февраль;
               Он полуночную звезду
               Перековал на сталь.

               И сталь поет, ясна, остра,
               Как половодный лед.
               Не самоцветов ли гора
               Из сумрака встает?

               То огнепальное чело,
               Очей грозовый пыл
               Того, кто адское жерло
               Слезою угасил.

               Чей крестный пот и серый кус
               Лучистей купины.
               Он воскрешенный Иисус,
               Народ родной страны.

               Трепещет ад гвоздиных ран,
               Тернового чела...
               В глухой степи, где синь-туман,
               Пылают купола.

               То кровью выкупленный край,
               Земли и Воли град.

               164

               Многоплеменный каравай
               Поделят с братом брат:

               Литва - с кряжистым Пермяком,
               С Карелою - Туркмен;
               Не сломят штык, чугунный гром
               Ржаного Града стен,

               Не осквернят палящий лик
               Свободы буревой...
               Красноголосый вечевик,
               Ликуй, народ родной!

               Алмазный плуг подымет ярь
               Волхвующих борозд.
               Овин - пшеничный государь
               В венце из хлебных звезд.

               Его сермяжный манифест -
               Предвечности строка...
               Кто пал, неся кровавый крест,
               Земля тому легка.

               Тому овинная свеча,
               Как Спасу, зажжена...
               Моря мирского калача
               Без берега и дна.

               В них погибают корабли:
               Неволя, Лихо, Сглаз,-
               То Царь Морской - Душа Земли -
               Свершает брачный пляс.

               1917

               165

               * * *

               Меня Распутиным назвали,
               В стихе расстригой, без вины,
               За то, что я из хвойной дали
               Моей бревенчатой страны,

               Что души печи и телеги
               В моих колдующих зрачках
               И ледовитый плеск Онеги
               В самосожженческих стихах,

               Что, васильковая поддевка
               Меж коленкоровых мимоз,
               Я пугачевскою веревкой
               Перевязал искусства воз.

               Картавит дружба: "Святотатец",
               Приятство: "Хам и конокрад".
               Но мастера небесных матиц
               Воздвигли вещему Царьград.

               В тысячестолпную Софию
               Стекутся зверь и человек.
               Я алконостную Россию
               Запрятал в дедовский сусек.

               У Алконоста перья - строчки,
               Пушинки - звездные слова;

               167

               Умрут Кольцовы-одиночки,
               Но не лесов и рек молва.

               Потомок бога Китовраса,
               Сермяжных Пудов и Вавил,
               Угнал с Олимпа я Пегаса
               И в конокрады угодил.

               Утихомирился Пегаске,
               Узнав полеты в хомуте...
               По Заонежью бродят сказки,
               Что я женат на Красоте.

               Что у меня в суставе - утка,
               А в утке - песня-яицо...
               Сплелась с кометой незабудка
               В бракоискусное кольцо.

               За евхаристией шаманов
               Я отпил крови и огня,
               И не оберточный Романов,
               А вечность жалует меня.

               Увы, для паюсных умишек
               Невнятен Огненный Талмуд,
               Что миллионы чарых Гришек
               За мной в поэзию идут.

               1917

               168

               * * *

               Уму - республика, а сердцу - Матерь-Русь.
               Пред пастью львиною от ней не отрекусь.
               Пусть камнем стану я, корягою иль мхом,-
               Моя слеза, мой вздох о Китеже родном,
               О небе пестрядном, где звезды - комары,
               Где с аспидом дитя играют у норы,
               Где солнечная печь ковригами полна
               И киноварный рай дремливее челна...

               Упокой, Господи, душу раба Твоего!..

               Железный небоскреб, фабричная труба -
               Твоя ль, о родина, потайная судьба!
               Твои сыны-волхвы - багрянородный труд
               Вертепу Господа иль Ироду несут?
               Пригрезятся ли им за яростным горном
               Сад белый, восковой, и златобревный дом -
               Берестяный придел, где отрок Пантелей
               На пролежни земли льет миро и елей...

               Изведи из темницы душу мою!..

               Под красным знаменем рудеет белый дух,
               И с крыльев Михаил стряхает млечный пух,
               Чтоб в битве с Сатаной железноперым стать, -
               Адама возродить и Еву - жизни мать,

               169

               Чтоб Дьявол стал овцой послушной и простой,
               А Лихо черное - грачонком за сохой,
               Клевало б червяков и сладких гусениц
               Под радостный раскат небесных колесниц...

               Свят, свят Господь Бог Саваоф!

               Уму - республика, а сердцу - Китеж-град,
               Где щука пестует янтарных окунят,
               Где нянюшка-Судьба всхрапнула за чулком
               И покумился серп с пытливым васильком.
               Где тайна как полей синеющая таль...
               О, тысча девятьсот семнадцатый Февраль! -
               Под вербную капель и под грачиный грай
               Ты выпек дружкин хлеб и брачный каравай,
               Чтоб Русь благословить к желанному венцу...
               Я запоздалый сват, мне песня не к лицу,
               Но сердце - бубенец под свадебной дугой -
               Глотает птичий грай и воздух золотой...

               Сей день, его же сотвори Господь,
               Возрадуемся и возвеселимся в онь!

               1917

               170

               * * *

               На божнице табаку осьмина
               И раскосый вылущенный Спас,
               Не поет кудесница-лучина
               Про мужицкий сладостный Шираз.

               Древо песни бурею разбито,
               Не триодь, а Каутский в углу.
               За окном расхлябанное сито
               Сеет копоть, изморозь и мглу.

               Пучит печь свои печурки-бельма:
               " Я ослепла, как скорбящий дед..."
               Грезит парень стачкой  и Палермо,
               Президентом, гарком кастаньет.

               Сказка - чушь, а тайна - коршун серый,
               Что когтит, как перепела, ум.
               Облетел цветок купальской веры
               В слезный рай, в озимый древний шум!

               Кто-то черный, с пастью яро-львиной,
               Встал на страже полдней и ночей.
               Дед, как волхв, душою пестрядинной
               Загляделся в хляби дум-морей.

               171

               Смертны волны львиного поморья,
               Но в когтисто-жадной глубине
               Серебрится чайкой тень Егорья
               На бурунном, гибельном коне.

               " Страстотерпец, вызволь цветик маков! -
               Китеж-град ужалил лютый гад..."
               За пургой же Глинка и Корсаков
               Запевают: "Расцветай мой сад!.."

               1917  1918

               172

               * * *

               Нила Сорского глас: "Земнородные братья,
               Не рубите кринов златоствольных,
               Что цветут, как слезы в древних платьях,
               В нищей песне, в свечечках юдольных.

               Низвергайте царства и престолы,
               Вес неправый, меру и чеканку,
               Не голите лишь у Иверской подолы,
               Просфору не чтите за баранку.

               Притча есть: просфорку-потеряшку
               Пес глотал и пламенем сжигался.
               Зреть красно березку и монашку -
               Бель и чернь, в них Руси дух сказался.

               Не к лицу железо Ярославлю,-
               В нем кровинка Спасова - церквушка:
               Заслужила ль песью злую травлю
               На сучке круживчатом пичужка?

               С Соловков до жгучего Каира
               Протянулась тропка - Божьи четки,
               Проторил ее Спаситель Мира,
               Старцев, дев и отроков подметки.

               Русь течет к Великой Пирамиде,
               В Вавилон, в сады Семирамиды;

               176

               Есть в избе, в сверчковой панихиде
               Стены Плача, Жертвенник Обиды.

               О, познайте, братия и други,
               Божьих ризниц куколи и митры -
               Окунутся солнце, радуг дуги
               В ваши книги, в струны и палитры.

               Покумится Каргополь с Бомбеем,
               Пустозерск зардеет виноградно,
               И над злым похитчиком-Кащеем
               Ворон-смерть прокаркает злорадно".

               (1918)

               177

               * * *

                                                                                   

               Мы - ржаные, толоконные,
               Пестрядинные, запечные,
               Вы - чугунные, бетонные,
               Электрические, млечные.

               Мы - огонь, вода и пажити,
               Озимь, солнца пеклеванные,
               Вы же таин не расскажете
               Про сады благоуханные.

               Ваши песни - стоны молота,
               В них созвучья - шлак и олово;
               Жизни дерево надколото,
               Не плоды на нем, а головы.

               У подножья кости бранные,
               Черепа с кромешным хохотом;
               Где же крылья ураганные,
               Поединок с мечным грохотом?

               На святыни пролетарские
               Гнезда вить слетелись филины;
               Орды книжные, татарские
               Шестернею не осилены.

               178

               Кнут и кивер аракчеевский,
               Как в былом, на троне буквенном.
               Сон кольцовский, терем меевский
               Утонули в море клюквенном.

               Ваша кровь водой разбавлена
               Из источника бумажного,
               И змея не обезглавлена
               Песней витязя отважного.

               Мы - ржаные, толоконные,
               Знаем Слово алатырное,
               Чтобы крылья громобойные
               Вас умчали во всемирное.

               Там изба свирельным шоломом
               Множит отзвуки павлиные...
               Не глухим, бездушным оловом
               Мир связать в снопы овинные.

               Воск с медынью яблоновою -
               Адамант в словостроении,
               И цвести над Русью новою
               Будут гречневые гении.

               1918

               179

               * * *

               Проснуться с перерезанной веной,
               Подавиться черным смерчом...
               Наши дни багровы изменой,
               Кровяным, веселым ключом.

               На оконце чахнут герани:
               У хозяйки - пуля в виске...
               В маргариновом океане
               Плывут корабли налегке.

               Неудачна на Бога охота,
               Библия дождалась пинка.
               Из тверского ковша-болота
               Вытекает песня-река.

               Это символ всерусской доли,
               Черносошных, пламенных рек,
               Где цветут кувшинки-мозоли
               И могуч осетр-человек.

               Не забыть бы, что песня - Волга,
               Бурлацкий, каганный сказ!
               Товарищи, ждать недолго
               Солнцеповоротный час.

               От Пудожа до Бомбея
               Расплеснется злат-караван,

               180

               Приведет Алисафия Змея,
               Как овцу, на озимь полян.

               То-то, братцы, будет потеха -
               Древний Змий и Смерть за сохой!
               Океан - земная прореха
               Потечет стерляжьей ухой.

               Разузорьте же струги-ложки,
               Сладкострунный, гусельный кус!
               Заалеет герань на окошке,
               И пули цветистей бус.

               Только яростней солнца чайте,
               Кумачневым буйством горя...
               Товарищи, не убивайте,
               Я - поэт! .. Серафим! .. Заря!..

               1918

               181

               РУСЬ-КИТЕЖ

               Обернулась купальским светляком,
               Укрылась крестиком из хвоинок.
               Больше не будет сказки за веретеном,
               Позапечных, брынских тропинок.

               На лежанку не сядет дед,
               В валенках-кораблях заморских,
               С бородищей - пристанью лет,
               С Индией узорною в горстках.

               В горенке Сирин и Китоврас
               Оставили помет да перья.
               Не обрядится в шамаханский атлас
               В карусельный праздник Лукерья.

               И " Орина, солдатская мать",
               С помадным ртом, в парике рыжем...
               Тихий Углич, брынская гать
               Заболели железной грыжей.

               В Светлояр изрыгает завод
               Доменную отрыжку - шлаки...
               Светляком, за годиною год,
               Будет теплиться Русь во мраке.

               В гробе утихомирится Крупп,
               И, стеня, издохнет машина;

               182

               Из космических косных скорлуп
               Забрезжит лицо Исполина:

               На челе прозрачный топаз -
               Всемирного ума панорама,
               И "в нигде" зазвенит Китоврас,
               Как муха за зимней рамой.

               Заслюдеет память-стекло,
               Празелень хвой купальских...
               Я олонецкий Лонгфелло
               С сердцевиной кедров уральских.
               1918

               183

               РЕСПУБЛИКА

               Керженец в городском обноске,
               На панельных стоптанных каблуках...
               О родина, ужели в папироске
               Больше ласточек, чем в твоих полях?

               Иль в бумажной, кислой манишке
               Озаренье индийской парчи?
               В звонкодонных ущельях книжки
               Журчат смоляные ключи.

               Это олонецкие сосны,
               Пудожский яхонт-листопад.
               Молотьба и луг сенокосный,
               Не одетый в малявинский плат.

               Смертельны каменные обноски
               На Беле-озере, где Синеус...
               Облетают ладожские березки,
               Как в былом, когда пела Русь.

               Когда Дон испивался шеломом,
               На базаре сурьмился медведь.
               Дятлом - стальным ремингтоном -
               Проклевана скифская медь.

               И моя пестрядная рубаха,
               Тюлень на нильских песках...

               184

               В эскимосском чуме, без страха,
               Запевает лагунный Бах.

               На морозном стекле Менделеев
               Выводит удельный вес,-
               Видно, нет святых и злодеев
               Для индустриальных небес.

               1918

               185

               * * *

               Се знамение: багряная корова,
               Скотница с подойником пламенным.
               Будет кринка тяжко-свинцова,
               Устойка с творогом каменным.

               Прильнул к огненному вымени
               Рабочий - младенец тысячеглавый.
               За кровинку Ниагару выменять -
               Не венец испепеляющей славы.

               Не подвиг - рассекать ущелья,
               Звезды-гниды раздавить ногтем
               И править смертельное новоселье
               Над пропастью с кромешным дегтем.

               Слава - размерить и взбить удои
               В сметану на всеплеменный кус.
               В персидско-тундровом зное
               Дозревает сердце-арбуз.

               Это ужин янтарно-алый
               Для демонов и для колибри;
               От Нила до кандального Байкала
               Воскреснут все, кто погибли.

               Обернется солнце караваем,
               Полумесяц - ножик застольный,

               186

               С избяным киноварным раем
               Покумится молот мозольный.

               Подарится счастье молотобойцу
               Отдохнуть на узорной лавке,
               Припасть к пеклеванному солнцу,
               Позабытому в уличной давке.

               Слетит на застреху Сирин,
               Вспенит сказка Баяновы кружки,
               И говором московских просвирен
               Разузорится пролетарский Пушкин.

               Мой же говор - пламенный подойник,
               Где удои - тайна и чудо;
               Возжаждав, благоразумный разбойник
               Не найдет вернее сосуда.

               1918

               187

               * * *

               Говорят, что умрет дуга,
               Лубяные лебеди-санки,
               Уж в стальные бьют берега
               Буруны избяной лоханки.

               Переплеск, как столб комаров,
               Запевает в ушах деревни;
               Знать, пора крылатых китов
               Родить нашей Саре древней.

               Песнолиственный дуб облетел,
               Рифма стала клокочуще бурна...
               Кровохарканьем Бог заболел -
               Оттого и Россия пурпурна.

               Ощенилась фугасом земля,
               Динамитом беременны доли...
               Наши пристани ждут корабля
               С красным грузом корицы и соли.

               Океан - избяная лохань
               Плещет в берег машинно-железный,
               И заслушалась Мать-глухомань
               Бунчука торжествующей бездны.

               (1918)

               188

               * * *

               Не хочу Коммуны без лежанки,
               Без хрустальной песенки углей!
               В стихотворной тягостной вязанке
               Думный хворост, буреломник дней.

               Не свалить и в Красную Газету
               Слов щепу, опилки запятых.
               Ненавистен мудрому поэту
               Подворотный, тявкающий стих.

               Лучше пунш, чиновничья гитара,
               Под луной уездная тоска.
               Самоцвет и пестрядь Светлояра
               Взбороздила шрифтная река.

               Не поет малиновкой лучина,
               И Садко не гуслит в ендове.
               Не в тюрбанах гости из Берлина
               Приплывут по пляске и молве.

               Их дары - магнит и град колбасный,
               В бутербродной банке Парсифаль.
               Им навстречу, в ферязи атласной,
               Выйдет Лебедь - русская печаль.

               189

               И атлас с варяжскою кольчугой
               Обручится вновь сольет уста...
               За безмерною зырянской вьюгой
               Купина горящего куста.

               То моя заветная лежанка,
               Караванный аравийский шлях,-
               Неспроста нубийка и славянка
               Ворожат в олонецких стихах.

               1918

               190

               ЛЕНИН

               

               Смольный - в кожаной куртке, с загаром на лбу,
               Юный шкипер глядится в туманы-судьбу...
               Чу! Кричит буревестник... К Гороховой 2
               Душегубных пучин докатилась молва.

               Вот всплеснула акула, и пролежни губ
               Поглотили, как чайку, Урицкого труп.
               Браунинговый чох всколыхнул океан,-
               Это ранен в крыло альбатрос-капитан.

               Кровь коралловой пеной бурлит за рулем -
               Знак, что близится берег - лазоревый дом,
               Где столетия-угли поют в очаге
               О космической буре и черном враге,

               Где привратники - Радий, плечистый Магнит
               Провожают пришельцев за полюсный щит;

               192

               Там долина титанов, и яственный стол
               Водрузил меж рогов Электричество-вол.

               Он мычит Ниагарой, в ноздрях Ливерпуль,
               А в зрачках петроградский хрустальный июль.
               Рог - подпора, чтоб ветхую твердь поддержать,
               Где живет на покое Вселенская Мать.

               На ущербе у мамушки лунный клубок -
               Довязать краснозубому внуку чулок,
               Он в истории Лениным звался, никак,
               Над пучиной столетий грозовый маяк.

               1918, 1923

               193

               * * *

               По мне Пролеткульт не заплачет
               И Смольный не сварит кутью,
               Лишь вечность крестом обозначит
               Предсмертную песню мою,

               Да где-нибудь в пестром Харане
               Нубиец, свершивши намаз,
               О раненом солнце-тимпане
               Причудливый сложит рассказ.

               И будет два солнца на небе -
               Две раны в гремящих веках:
               Пурпурное - в ленинской требе,
               Сермяжное - в хвойных стихах.

               Недаром мерещится Мекка
               Олонецкой серой избе.
               Горящий венец человека
               Задуть ли самумной судьбе!

               От смертных песков есть притины,
               Узорный оазис-изба...
               Грядущей России картины -
               Арабская вязь и резьба.

               194

               В кряжистой тайге попугаи,
               Горилла за вязкой лаптей...
               Я грежу о северном рае
               Плодов и газельных очей!

               (1919)

               195

               * * *

               Глухомань северного бревенчатого городишка,
               Где революция как именины у протопопа.
               Ряд обжорный и каланчи вышка
               Ждут антихриста, сивушного потопа.
               На заборе кот корноухий
               Мурлычет про будочника Егора,
               В бурнастых расстегаях старухи
               Греют души на припеке у собора.
               Собор же помнит Грозного, Бориса,
               На створах врат Илья громогласный...
               Где же Свобода в венке из барбариса
               И Равенство - королевич прекрасный?
               Здесь не верят в жизнь без участка,
               В смерть - без кутьи и без протопопа.
               Сбывается аракчеевская сказка
               Про немчуру и про мужика-холопа:
               Немец был списан на икону -
               Мужику невдомеки рожа...
               По купецким крышам, небосклону
               Расплеснулся закат-рогожа.
               На рогоже страстотерпица Россия
               Кажет Богу раны и отеки...
               Как за буйство царевна София,
               Мы получим указ жестокий:

               198

               "Стать уездной бревенчатой глухомани
               Черной кухней при Утгоф-бароне
               И собору, как при Грозном Иоанне,
               Бить уставы в медные ладони ".

               1919

               199

               КРАСНЫЙ АДАМ

               Была разлука с Единым,
               На Горе гор, у реки животной,
               Где под радужным, говорящим крином
               Реяли духи, как пух болотный.

               На крине солнце - ястреб небесный
               Устилало гнездо облачным пухом.
               Помню дол тернистый в тесный,
               Гибель сына под братским обухом.

               Помню прощание с Иерусалимом,
               С тысячестолпным кедровым храмом.
               Пестрые жизни проплыли мимо,-
               Снова зовусь я Красным Адамом.

               В зрачках моих хляби и пальмы Ефрата,
               Но звездное тело застегнуто в хаки,
               И молот с серпом на печати мандата
               Вещает о жертвенном, солнечном браке...

               Павлины - декреты, пестры и слепящи,
               В курятнике будней выводят птенцов.
               Часы ураганны, мгновенья гремящи,
               И мысленный шквал не найдет берегов.

               200

               Ефратная Русь в черемисском совдепе,
               В матросской цигарке Аравии зной!
               За смертною бурей наш якорь зацепит
               Коралловый город с алмазной стеной.

               С урочным отплытьем на якорных лапах
               Раскинет базары поддонный Харан...
               Плывет от Олонца смоковничный запах,
               Устюжский закат осыпает шафран.

               Я - отпрыск Адама, в окопной папахе,
               Улыбчивой твари даю имена...
               Не критик ученый, а песней феллахи
               Измерят мой стих, как пустыню, до дна.

               1919

               201

               * * *

               Строгоновские иконы -
               Самоцветный, мужицкий рай;
               Не зовите нас в Вашингтоны,
               В смертоносный, железный край.

               Не обертывайте в манишки
               С газетным хитрым листом,
               По звенящей, тонкой наслышке
               Мы Предвечное узнаем.

               И когда златится солома,
               Оперяются озима,
               Мы в черте алмазной, мы дома,
               У живых истоков ума.

               Самоцветны умные хляби -
               Непомерность ангельских глаз...
               Караван к Запечной Каабе
               Привезет виссон и атлас.

               Нарядяся в пламя и розы,
               В строгоновское письмо,
               Мы глухые смерчи и грозы
               Запряжем в земное ярмо.

               Отдохнет многоскорбный сивка,
               От зубастых ножниц - овца,

               202

               Брызнет солнечная наливка
               Из небесного погребца.

               Захмелеют камни и люди,
               Кедр и кукуший лен,
               И восплачет с главой на блюде
               Плясея Кровавых Времен.

               Огневые рощи - иконы
               Восшумят: "Се Жених грядет"...
               Не зовите нас в Вашингтоны
               Под губительный молот бед!

               1919

               203

               * * *

               На младенца-березку,
               На кузов лубяной смиренный
               Идут: Маховик и Домна -
               Самодержцы Железного царства.
               Господи, отпусти грехи наши!
               Зяблик-душа голодна и бездомна,
               И нет деревца с сучком родимым
               И кузова с кормом-молитвой!
               . . . . . . . . .

               1919

               204

               * * *

               Пожалейте трудную скотинушку,
               Скрипушу-телегу, соху горбатую,
               Вспомните родимую "Лучинушку",
               Месяц над зимнею хатою!

               Припомните дороги русские,
               Малиновок на погосте родительском...
               Не Сезанны, не вазы этрусские
               Заревеют в восстании питерском.

               Золотятся в нем кудри Есенина,
               На штыках красногрудые зяблики;
               Революция Ладогой вспенена,-
               В ней шиповник, малина да яблоки.

               Дождик яблочный, ветер малиновый
               Попретил Маяковскому с Бриками.
               Вспомнил молот над рощицей ивовой
               Купину с огнепальными ликами.

               Горн узрел на лежанке усатую
               "Горностайку" с семьею котятною...
               Пожалейте над нищею хатою
               Цветик маковый - тучку закатную!

               205

               В слезоцвет на могилушке маминой
               Не вонзайте штыка кровожадного!..
               Песня - юноша в битве израненный -
               Алчет солнца и мира отрадного.

               1919

               206

               * * *

               Листопадно ковровые шали
               Спеленали осеннюю землю.
               До полуночи ели рыдали,
               На закате же, слезные, дремлют.

               И еловая тень на дороге -
               Чернокрылое вещее знамя.
               Опаленными злыми устами
               Провещаю о яростном Боге.

               О, внемлите: провидящий филин,
               Гад могильный и выводок волчий,-
               День улыбчивый, дремой осилен,
               Станет брашном пирующей ночи!

               Стать бы тучкою, малой синицей,
               Отлететь в голубую обитель...
               А завод горделиво дымится -
               Листопадной земли победитель.

               1919

               207

               * * *

               Домик Петра Великого,
               Бревна в лапу, косяки аршинные,
               Логовище барса дикого,
               Где тлеют кости безвинные.

               Сапоги - шлюзы амстердамские,
               С запахом ила, корабельного якоря,
               Пакля в углах - седины боярские,
               Думы столетий без песни в бахоря.

               Правнуки барсовы стали котятами,
               Топит их в луже мальчонко - история...
               Глядь, над сивушными, гиблыми хатами
               Блещет копье грозового Егория.

               Домик петровский не песня Есенина,
               В нем ни кота, ни базара лещужного,
               Кружка голландская пивом не вспенена:
               Ала Россия без хмеля недужного.

               Выловлен жемчуг, златницы татарские,
               Пестун бурунный - добыча гербария,
               Стих обмелел... Сапоги амстердамские
               Вновь попирают земли полушария.

               210

               Барсова пасть и кутья на могилушке,
               Кто породнил вас, Зиновьев с Егорием?
               Видно, недаром блаженной Аринушке
               Снилися маки с плакучим цикорием.

               1920  1921

               211

               * * *

               В шестнадцать - кудри да посиделки,
               А в двадцать - первенец, молодица, -
               Это русские красные горелки,
               Неопалимая феникс-птица.

               Под тридцать - кафтан степенный,
               Пробор, как у Мокрого Спаса, -
               Это цвет живой, многоценный,
               С луговин певца-Китовраса.

               Золотые столбы России,
               Китоврас, коврига и печь
               Вам в пески и устья чужие
               Привелось, как Волге, истечь.

               Но мерцает в моих страницах
               Пеклеванных созвездий свет.
               Голосят газеты в столицах,
               Что явился двуглаз - поэт.

               Обливаясь кровавым потом,
               Я несу стихотворный крест
               К изумрудным Лунным воротам,
               Где напевы как сонм невест.

               212

               Будет встреча хлебного слова
               С ассирийской флейтой-змеей,
               И Великий Сфинкс, как корова,
               На Сахару прольет удой.

               Из молочных хлябей, как озимь,
               Избяные взойдут коньки,
               Засвирелит блеянием козьим
               Китоврас у райской реки.

               И под огненным баобабом
               Закудахчет павлин- изба...
               На помин олонецким бабам
               Эта тигровая резьба.

               1920  1921

               213

               * * *

               Солнце избу взнуздало -
               Бревенчатого жеребца,
               Умчимся в эскуриалы,
               В глагол мирового Отца.

               С Богом станем богами,
               Виссонами шелестя...
               Над олонецкими полями
               Взыграло утро-дитя.

               Сиамских шелков сорочка,
               Карельские сапожки.
               Истекла глухая отсрочка
               Забубенной русской тоски.

               На покосе индус в тюрбане,
               Эфиоп - Вавилин приймак.
               Провидит сердце заране
               Живой, смоковничий мрак.

               И когда огневой возница
               Взнуздывает избу,
               Каргопольским говором Ницца
               Провещает Руси судьбу.

               214

               Пустозерье кличет Хараном,
               Казуарами - журавлей...
               Плывут по народным ранам
               Караваны солнц-кораблей.

               И, внимая плескам великим,
               Улыбается мать-изба,
               А за печью лебяжьим криком
               Замирает миров борьба.

               1920  1921

               215

               * * *

               На заводских задворках, где угольный ад,
               Одуванчик взрастает звездистою слезкой;
               Неподвластен турбине незримый Царьград,
               Что звенит жаворонком и зябликом-тезкой.

               Пусть плакаты горланят: "Падите во прах
               Перед углем чумазым, прожорливой домной",-
               Воспарит моя песня на струнных крылах
               В позапечную высь, где Фавор беспотемный,

               Где отцовская дума - цветенье седин,
               Мозг ковриги и скатерти девьи персты;
               Не размыкать сейсмографу русских кручин,
               Гамаюнов - рыдающих птиц красоты.

               И вотще брат-железо березку корит,
               Что, как песня, она с топором не дружна...
               Глядь в бадейке с опарою плещется кит,
               В капле пота дельфином ныряет луна.

               Заливаются иволги в бабьем чепце
               (Есть свирели в парче, плеск волны в жемчугах),
               Это Русь загрустила о сыне-певце,
               О бизоньих вигвамах на вятских лугах.

               216

               Стих - черпак на родной соловецкой барже,
               Где премудрость глубин, торжество парусов.
               Я в историю въеду на звонном морже
               С пододонною свитой словесных китов.

               1920  1921

               217

               МАТЬ

               Она родила десятерых
               Краснозубых, ярых сынов;
               В материнских косах седых
               Священный сумрак лесов:

               Под елью старыми Велес,
               Пшено и сыр на костре,
               И замша тюркских небес,
               Как щит в голубом серебре.

               Поет заклятья шаман,
               Над жертвой кудрявится дым...
               Родительский талисман
               В ученую лупу незрим.

               И мамин еловый дух
               Гербарий не полонит...
               Люблю величавых старух,
               В чьих шалях шумы ракит.

               Чьи губы умели разжечь
               В мужчине медвежий жар,
               Отгулы монгольских сеч
               И смертный пляс янычар.

               218

               Старушья злая любовь
               Дурманнее белены,
               Салоп и с проседью бровь
               Таят цареградские сны.

               В Софию въехал Мурат,
               И Влахерн - пристанище змей...
               Могуч, боговидящ и свят,
               Я сын сорока матерей.

               И сорок титанов-отцов,
               Как глыбу, тесали меня.
               Придите из певчих сосцов
               Отпить грозового огня!

               1920  1921

               219

               * * *

               Не коврига, а цифр клубок
               Да голодной слюны осьмина...
               Помню щаный волжский дымок
               Вкусней ржаного овина,

               За таганом бурлацкий сказ,
               Пляску барж, паруса-подолы,
               С языка словесный алмаз
               Прядал в русские темные долы.

               И казалось, что жизнь - казан
               С просяной румяною кашей.
               Ермак и Кольцо-Иван
               Улыбались артели нашей,

               На узорной ложке чечня
               Выплясывала черевики...
               Как в омут, нырнул в меня
               Народ родной, песноликий.

               Севастополь и Соловки
               Теплят свечи в мозгу церквушки,
               И сердце матки-реки
               Тихозвонит в дедовской кружке:

               220

               "Помяни дымок просяной,
               Как себя, как Русь-персиянку!
               Я теку голодной слюной
               От тверских болот на Казанку,

               Кану в Каспий - стерляжий рай,
               Где с напевным пшеном казаны,
               Тамерланов Златой Сарай
               Приютит мои караваны! "

               1920  1921

               221

               * * *

               Псалтирь царя Алексия,
               В страницах убрусы, кутья,
               Неприкаянная Россия
               По уставам бродит кряхтя.

               Изодрана душегрейка,
               Опальный треплется плат...
               Теперь бы в сенцах скамейка,
               Рассказы про Китеж-град.

               На столе медовые пышки,
               За тыном успенский звон...
               Зачураться бы от наслышки
               Про железный неугомон,

               Как в былом, всхрапнуть на лежанке...
               Только в ветре порох и гарь...
               Не заморскую ль нечисть в баньке
               Отмывает тишайший царь?

               Не сжигают ли Аввакума
               Под вороний несметный грай?..
               От Бухар до лопского чума
               Полыхает кумачный май.

               222

               Заметает яблонным цветом
               Душегрейку, постный псалтирь...
               За плакатным советским летом
               Расцветают розы, имбирь.

               В лучезарьи звездного сева,
               Как чреватый колос браздам,
               Наготою сияет Ева,
               Улыбаясь юным мирам.

               (1920 - 1921, 1924)

               223

               * * *

               Повешенным вниз головою
               Косматые снятся шатры
               И племя с безвестной молвою
               У аспидно-синей горы.

               Там девушка тигру услада
               И отрок геенски двууд
               Захлестнутым за ноги надо
               Отлить из кровинок сосуд.

               В нем влага желез, сочленений
               И с семенем клей позвонков...
               Отрадны казненному сени
               Незыблемых горных шатров.

               Смертельно пеньковой тропою
               Достичь материнской груди...
               Повешенных вниз головою
               Трещоткою рифм не буди.

               1920  1921

               224

               * * *

               Убежать в глухие овраги,
               Схорониться в совьем дупле
               От пера, колдуньи-бумаги,
               От жестоких книг на земле.

               Обернуться малой пичугой,
               Дом - сучок, а пища - роса,
               Чтоб не знать, как серною вьюгой
               Курятся небеса.

               Как в пылающих шлемах горы
               Навастривают мечи...
               Помню пагодные узоры,
               Чайный сад и плеск че-чун-чи.

               Гималаи видели ламу
               С ячменным русским лицом...
               Песнописец, Волгу и Каму
               Исчерпаю ли пером?

               Чтобы в строчках плавали барки,
               Запятые, как осетры...
               Половецкий голос татарки
               Чародейней пряжи сестры.

               В веретенце жалобы вьюги,
               Барабинская даль в зурне...

               225

               Самурай в слепящей кольчуге
               Купиною предстанет мне.

               Совершат обряд харакири:
               Вынет душу, слезку-звезду...
               Вспомянет ли о волжской шири
               Китайчонок в чайном саду?

               Домекнутся ли по Тян-Дзину,
               Что под складками че-чун-чи
               Запевают, ласкаясь к сыну,
               Заонежских песен ключи?

               1920  1921

               226

               * * *

               Миновав житейские версты,
               Умереть, как золе в печурке,
               Без малинового погоста,
               Без сказки о котике Мурке.

               Без бабушки за добрым самоваром,
               Когда трепыхает ангелок-лампадка...
               Подружиться с яростным паром
               Человечеству не загадка.

               Пржевальский в желтом Памире
               Видел рельсы - прах тысячелетий...
               Грянет час, и к мужицкой лире
               Припадут пролетарские дети.

               Упьются озимью, солодягой,
               Подлавочной ласковой сонатой,
               Уж загрезил пасмурный  Чикаго
               О коньке над пудожскою хатой.

               О сладостном соловецком чине
               С подблюдными славами, хвалами...
               Над Багдадом по моей кончине
               Заширяют ангелы крылами.

               И помянут пляскою дервиши
               Сердце - розу, смятую в Нарыме,
               А старуха-критика запишет
               В поминанье горестное имя.

               1920  1921

               227

               * * *

               Поле, усеянное костями,
               Черепами с беззубою зевотой,
               И над ним, гремящий маховиками,
               Безыменный и безликий кто-то.
               Кружусь вороном над страшным полем,
               Узнаю чужих и милых скелеты
               И в железных тучах демонов с дрекольем,
               Провожающих в тартар серные кареты.
               Вот шестерня битюгов крылатых,
               Запряженных в кузов, где Есенина поэмы.
               Господи, ужели и в рязанских хатах
               Променяли на манишку ржаные эдемы!
               И нет Ярославны поплакать зегзицей,
               Прекрасной Евпраксии низринуться с чадом...
               Я - ворон, кружусь над великой гробницей,
               Где челюсть осла с Менделеевым рядом.
               Мой грай почитают за песни народа, - .
               Он был в миллионах годин и столетий...
               На камне могильном старуха-свобода
               Из саванов вяжет кромешные сети.
               Над мертвою степью безликое что-то
               Родило безумие, тьму, пустоту...
               Глядь, в черепе утлом осиные соты
               И кости ветвятся, как верба в цвету.
               Светила слезятся запястьем перловым,
               Ручей норовит облобзаться с лозой,
               И Бог зеленеет побегом ветловым
               Под новою твердью, над красной землей.

               1920  1921

               228

               * * *

               Зарезать родную мать -
               Кормилицу-печь теплушу,
               Окровавленным разгадать
               Вередовую, злую душу.

               Отречься до петухов,
               Как Петру, с пугливою клятвой...
               Не счесть лучезарных снопов
               За красной всемирною жатвой.

               Будут злачны ток, молотилка,
               Жернова - чистейший алмаз!
               Материнские теплые жилки
               Милосерднее, чем Гааз.

               Припадаю к родимой печурке
               С пропащей слезой на щеке...
               Ах, умчаться бы на каурке
               К говорящей живой реке!

               До узды окунуться в струны,
               В адамант строительных слов,
               Чтоб поэтом родной Коммуны
               Заалеть на высях веков!

               Не потерпят убийцу други,
               Облетят дубы-знамена,
               И в кумачной плакатной вьюге
               Отзвенят бойцов имена.

               1920  1921

               229

               * * *

               Они смеются над моей поддевкой,
               Над рубахой соловецкой тресковой,
               Им неведомо распутинской сноровкой
               Как дитя взлелеянное слово.

               Им неведом плеск полночной зыбки -
               Дрема пальм над гулом караванным,
               И в пушке надгубном вопли скрипки
               По садам и пажитям шафранным.

               По стране, где птицы-поцелуи
               Гнезда вьют из взоров и касаний...
               От Борнео до овчинной Шуи
               Полыхают алые герани.

               Глядь, слоны полощутся в Онеге,
               Казуар - в клетушке у карела,
               По-ямщицки солнце на телеге
               Прискакало к чуму угорело.

               Самоед в тюрбане Али-Бабы
               Запевает про Каир узорный,
               Потянулися к вратам Каабы
               Вотяки тропинкою нагорной,

               230

               Соловецкий бахарь в Ливерпуле
               Славит избу - наковальню слова...
               В стихотворном водопадном гуле
               Зреет миру львиная обнова!

               1920  1921

               231

               * * *

               Стариком, в лохмотья одетым,
               Притащусь к домовой ограде...
               Я был когда-то поэтом,
               Подайте на хлеб Христа ради!

               Я скоротал все проселки,
               Придорожные пни и камни...
               У горничной в плоеной наколке
               Боязливо спрошу: "Куда мне?"

               В углу шарахнутся трости
               От моей обветренной палки,
               И хихикнут на деда-гостя
               С дорогой картины русалки.

               За стеною Кто и Незнаю
               Закинут невод в Чужое...
               И вернусь я к нищему раю,
               Где Бог и Древо печное.

               Под смоковницей солодовой
               Умолкну, как Русь, навеки...
               В мое бездонное слово
               Канут моря и реки.

               234

               Домовину оплачет баба,
               Назовет кормильцем и ладой...
               В листопад рябины и граба
               Уныла дверь за оградой.

               За дверью пустые сени,
               Где бродит призрак костлявый,
               Хозяин Сергей Есенин
               Грустит под шарманку славы.

               1921

               235

               * * *

               С хитрым стулом умерла лавка
               С певуном-Алконостом на спинке,
               И усеяла кринка-лавка
               Черепками печные тропинки.

               Постучался Зингер в светелку,
               Лодзь в хороводе пошла вприсядку,
               Глядь, по лесному проселку
               Догоняет вихрь самокатку.

               Прягорюнился в пуще Топтыгин,
               Слышна ли Маркони слеза медвежья?
               И "Белым скитом" Чапыгин
               Отпел родные безбрежья.

               Вечная память вербе, лежанке,
               Тихвинской колыбельной Богородице!
               Обмолвлюся прозой: калачу с баранкой
               Не след брыкаться и ссориться!

               По зубам ли России калач чугунный
               С бетонным исподом, с купоросной поливою?
               Сердце верит: песня Коммуны
               Зажурчит, словно ключ под ивою.

               236

               В песногуде Мильтон с Кирилловым
               Поведут говорок о белых ангелах,
               И Есенин в венце берилловом
               Скажет сказку о книжных вандалах:

               Как впрягали Пегаса в арбу словесную,
               Где хореи и ямбы пустозвонные.
               Я славлю Россию - сестру неневестную,
               Заплетшую в косы огни небосклонные.

               Я славлю Россию - жену многочадную
               В коврижном саду под молочной смоковницей!
               Пусть Зингер стучится в калитку оградную -
               Сладчайшая мать не бывает любовницей!

               1921  1922

               237

               * * *

               Не песня, не звон покоса,
               Услада в нежной тоске...
               Щуренком плещется просо
               В развалистом котелке.

               Мигает луковый уголь -
               Зеленый лешачий глаз...
               Любовницу ли, супруга ль
               Я жду в нестерпимый час?

               И кому рассказать, кому бы,
               Чтоб память цвела века,
               Как жадны львиные губы,
               Берестяная щека!

               Все ведают очи Спаса -
               Фиалковые моря...
               На свист просяного бекаса
               Скрипят часов якоря.

               Предтеча светлого гостя -
               Гремит запечный прибой...
               Под виселицей на помосте
               Не слаще встреча с тобой.

               238

               Поцелуем Перовской Софии
               Приветствую жениха...
               Вспахала перси России
               Пылающая соха.

               Бессмертны колосья наши
               На ниве, где пала кровь.
               Мы пьем из оцетной чаши
               Малиновую любовь.

               1922

               239

               * * *

               От иконы Бориса и Глеба,
               От стригольничьего Шестокрыла
               Моя песенная потреба,
               Стихов валунная сила.

               Кости мои от Маргарита,
               Кровь - от костра Аввакума.
               Узорнее аксамита
               Моя золотая дума:

               Чтобы Русь, как серьга повисла,
               В моем цареградском ухе...
               Притекают отары-числа
               К пастуху - дырявой разрухе.

               И разруха пасет отары
               Татарским лихим кнутом,
               Оттого на Руси пожары
               И заплакан родимый дом.

               На задворках, в пустом чулане
               Бродит оторопь, скреб и скок,
               И не слышно песенки няни
               На крылечке, где солнопек.

               Неспроста и у рябки яичко
               Просквозило кровавым белком...

               242

               Громыхает чумазый отмычкой
               Над узорчатым тульским замком.

               Неподатлива чарая скрыня,
               В ней златница - России душа,
               Да уснул под курганом Добрыня,
               Бородою ковыльной шурша,

               Да сокрыл Пересвета с Ослябей
               Голубой Богородицын плат!..
               Жемчугами из ладожской хляби
               Не скудеет мужицкий ушат.

               И желанна великая треба,
               Чтоб во прахе бериллы и шелк
               Пред иконой Бориса и Глеба
               Окаянный поверг Святополк!

               1924

               243

               * * *

               Наша собачка у ворот отлаяла,
               Замело пургою башмачок Светланы,
               А давно ли нянюшка ворожила-баяла
               Поваренкой вычерпать поморья-океаны.

               А давно ли Россия избою куталась -
               В подголовнике бисеры, шелка багдадские,
               Кичкою кичилась, тулупом тулупилась,
               Слушая акафисты да бунчуки казацкие.

               Жировалось, бытилось братанам Елисеевым,
               Налимьей ухой текла Молога синяя,
               Не было помехи игрищам затейливым,
               Саянам-сарафанам, тройкам в лунном инее.

               Хороша была Настенька у купца Чапурина,
               За ресницей рыбица глотала глубь глубокую,
               Аль опоена, аль окурена,
               Только сгибла краса волоокая.

               Налетела на хоромы преукрашенны
               Птица мертвая - поганый вран,
               Оттого от Пинеги до Кашина
               Вьюгой разоткался Настин сарафан,

               У матерой матери Мамёлфы Тимофеевны
               Сказка-печень вспорота и сосцы откушены,

               244

               Люди обезлюдены, звери обеззверены...
               Глядь, березка ранняя мерит серьги Лушины!

               Глядь, за красной азбукой, мглицею потуплена,
               Словно ива в озеро, празелень ресниц,
               Струнным тесом крытая и из песен рублена
               Видится хоромина в глубине страниц.

               За оконцем Настенька в пялцы душу впялила -
               Вышить небывалое кровью да огнем...
               Наша корноухая у ворот отлаяла
               На гаданье нянино с вещим башмачком.

               1925  1926

               245

               НЕРУШИМАЯ СТЕНА

               Рогатых хозяев жизни
               Хрипом ночных ветров
               Приказано златоризней
               Одеть в жемчуга стихов.

               Ну, что же?! - Не будет голым
               Тот, кого проклял Бог,
               И ведьма с мызглым подолом -
               Софией Палеолог!

               Карминой, не мусикией
               Подведен у ведьмы рот...
               Ужель погас над Россией
               Сириновый полет?!

               И гнездо в безносой пивнушке
               Златорогий свил Китоврас!..
               Не в чулке ли нянином Пушкин
               Обрел певучий Кавказ?

               И не Вяткой ли Палестины
               Деревенские дни цвели,
               Когда ткал я пестрей ряднины
               Мои думы и сны земли.

               Когда пела за прялкой мама
               Про лопарский олений рай

               249

               И сверчком с избяною Камой
               Аукался Парагвай?

               Ах, а лермонтовская ветка
               Не пустила в душу корней! ..
               Пусть же зябликом напоследках
               Звенит самопрялка дней.

               Может, выпрядется родное -
               Звон успенский, бебрян рукав!..
               Не дожди - кобыльи удои
               Истекли в бурдюки отав.

               То пресветлому князю Батый
               Преподнес поганый кумыс,-
               Полонянкой тверские хаты
               Опустили ресницы вниз.

               И, рыдая о милых близях,
               В заревой конопель и шелк
               Душу Руси на крыльях сизых
               Журавлиный возносит полк.

               Вознесенье Матери правя,
               Мы за плугом и за стихом
               Лик Оранты как образ славий
               Нерушимой Стеной зовем.

               Между 1925 и 1927

               250

               * * *

               Не буду петь кооперацию,
               Ситец да гвоздей немного,
               Когда утро рядит акацию
               В серебристый плат, где дорога.

               Не кисти Богданова-Бельского -
               Полезности рыжей и саженной,
               Отдам я напева карельского
               Чары в звон налаженный.

               И мужал я, и вырос в келии
               Под брадою отца Макария,
               Но испить Тициана, как зелия,
               Нудит моя татария.

               Себастьяна, пронзенного стрелами,
               Я баюкаю в удах и в памяти,
               Упоительно крыльями белыми
               Ран касаться, как инейной замяти.

               Старый лебедь, я знаю многое,
               Дрему лилий и сны Мемфиса,
               Но тревожит гнездо улогое
               Буквоедная злая крыса.

               Чтоб не пел я о Тициане,
               Пляске арф и живых громах...

               251

               Как стрела в святом Себастьяне,
               Звенит обида в стихах.

               И в словесных взвивах и срывах,
               Страстотерпный испив удел,
               Из груди не могу я вырвать
               Окаянных ноющих стрел!

                19251927

               252

               * * *

               Наша русская правда загибла,
               Как Аленушка в чарой сказке...
               Забодало железное быдло
               Коляду, душегрейку, салазки.

               Уж не выйдет на перёные крыльца
               В куньей шубоньке Мелентьевна Василиса,
               Утопил лиходей-убийца
               Сердце князево в чаре кумыса.

               Заливай ордынским напитком,
               Тверь-вдовица, кос пепелище,
               Твой Михайло в шуйце со свитком
               Стал вороньей гнусавой пищей.

               И боярыни Морозовой терем
               В тощей пазухе греет вьюгу,
               На иконе в борьбе со зверем
               Стратилат оборвал подпругу.

               Так загибла русская доля -
               Над речкою белые вербы,
               Вновь меж трупов на Косовом поле
               Узнают царя Лазаря сербы.

               На костях горит мусикия,
               Вместо сердца кротовьи ходы...

               255

               Отлетела лебедь-Россия
               На безбольные тихие воды.

               Но сквозь слезы, звериные муки
               Прозревают родину очи:
               Забрели по колено буки
               В синезёр, до питья охочи.

               Ловит солнце лещом матерым
               Стрекозиных телег вереницы,
               По-ребячьи лохматят горы
               С голубых просонок косицы.

               Исцеленный мир смугло-розов,
               На кувшинках гнезда гагар,
               И от вьюг, косматых морозов
               Только сосен смолистый жар.

               Далеко по синим поречьям
               Благодатный печерский звон...
               . . . . . . . . . . . .
               . . . . . . . . . . . .

               1928

               256

               * * *

               Кто за что, а я за двоперстье,
               За байку над липовой зыбкой...
               Разгадано ль русское безвестье
               Пушкинской Золотою рыбкой!

               Изловлены ль все павлины,
               Финисты, струфокамилы
               В кедровых потемках овина,
               В цветике у маминой могилы?

               Погляди на золотые сосны,
               На холмы - праматерние груди!
               Хорошо под гомон сенокосный
               Побродить по Припяти и Чуди,

               Окунать усы в квасные жбаны
               С голубой татарскою поливой,
               Слушать ласточек и ранним-рано
               Пересуды пчел над старой сливой:

               Мол, кряжисты парни на Волыни,
               Как березки девушки по Вятке...
               На певущем огненном павлине
               К нам приедут сказки и загадки.

               257

               Сядет Суздаль за лазорь и вапу,
               Разузорит Вологда коклюшки...
               Кто за что, а я за цап-царапу,
               За котягу в дедовской избушке.

               1928

               258

               * * *

               Старикам донашивать кафтаны -
               Сизые над озером туманы,
               Лаптевязный подорожный скрип...
               Нет по избам девушек-улыб,
               Томных рук и кос в рублях татарских;
               Отсияли в горницах боярских
               Голубые девичьи светцы.
               Нижет страстотерпные венцы
               Листопад по Вятке, по Кареле,-
               Камень-зель, оникс и хризолит...
               Забодали Мономахов щит
               Туры в белозубые метели,-
               Он в лохмотах бархат, ал и рыт.
               Вороном уселся, злобно сыт,
               На ракиту ветер подорожный,
               И мужик бездомный и безбожный
               В пустополье матом голосит:
               - Пропадай моя телега, растакая бабка-мать!
               Где же ты, невеста - павья стать,
               В аравийских паволоках дева?
               Старикам отжинки да посевы,
               Глаз поречья и бород туман.
               Нет по избам девушек-Светлан,-
               Серый волк живой воды не сыщет.
               Теремное светлое кладбище
               Загляделось в медный океан.

               261

               Узорочье, бусы, скрыни, прялки...
               Но в тюки увязаны русалки,
               Дед-мороз и святки с колядой:
               Им очнуться пестрою гурьбой,
               Содрогаясь в лавке антикварной.
               Где же ты, малиновый, янтарный
               Русский лебедь в чаше заревой?!
               Старикам донашивать кафтаны,
               Нам же рай смертельный и желанный,
               Где проказа пляшет со змеей!

                1929  1932

               262

               * * *

               Я лето зорил на Вятке,
               Жених в хороводе пихт,
               Любя по лосьей повадке
               Поречье, где воздух тих,
               Где челн из цельной осины
               Веет каменным веком, смолой:
               Еще водятся исполины
               В нашей стране лесной!
               Еще гнутся лодки из луба
               Гагарой и осетром,
               Из кряковистого дуба
               Рубят суровый дом.
               И бабы носят сороки -
               Очелья в хазарских рублях.
               Черемиска - лен синеокий
               Полет в белесых полях.
               Жаворонковый бисер, как в давнем,
               При посаднике, земской избе,
               И заводь цветком купавным
               Теплит слезку в полюдье-судьбе.
               Полюдье же лаптем железным
               Попирает горбыль кедрачам.
               Ой, тошнехонько дедам болезным
               Приобыкнуть татарским харчам!
               Ой, кроваво березоньке в бусах
               Удавиться зеленой косой...

               263

               Так на Вятке, в цветущих чарусах,
               Пил я солнце и пихтовый зной.
               И вернулся в Москву черемисом,
               Весь медовый, как липовый шмель,
               Но в Пушторге ощеренным рысям
               Не кажусь я как ворог досель.
               Вдруг повеет на них ароматом
               Пьяных трав, приворотных корней!..
               За лобатым кремлевским закатом
               Не дописана хартия дней.
               Будут ночи рысиной оглядки,
               Победителен рог ветровой,
               Но раскосое лето на Вятке
               Нудит душу татарской уздой!

               1931  1932

               264

               КЛЕВЕТНИКАМ ИСКУССТВА

               Я гневаюсь на вас и горестно браню,
               Что десять лет певучему коню,
               Узда алмазная, из золота копыта,
               Попона же созвучьями расшита,
               Вы не дали и пригоршни овса
               И не пускали в луг, где пьяная роса
               Свежила б лебедю надломленные крылья!
               Ни волчья пасть, ни дыба, ни копылья
               Не знали пытки вероломней,-
               Пегасу русскому в каменоломне
               Нетопыри вплетались в гриву
               И пили кровь, как суховеи ниву,
               Чтоб не цвела она золототкано
               Утехой брачною республике желанной!
               Чтобы гумно, где Пушкин и Кольцов,
               С Есениным в венке из васильков,
               Бодягой поросло, унылым плауном,
               В разлуке с песногривым скакуном
               И с молотьбой стиха свежее борозды
               И непомернее смарагдовой звезды,
               Что смотрит в озеро, как чаша, колдовское,
               Рождая струнный плеск и вещих сказок рои!

               Но у ретивого копыта
               Недаром золотом облиты,
               Он выпил сон каменоломный

               265

               И ржет на Каме, под Коломной
               И на балтийских берегах! ..
               Овсянки, явственны ль в стихах
               Вам соловьиные раскаты
               И пал ли Клюев бородатый,
               Как дуб, перунами сраженный,
               С дуплом, где Сирин огневейный
               Клад стережет - бериллы, яхонт?..
               И от тверских дубленых пахот,
               С антютиком лесным под мышкой,
               Клычков размыкал ли излишки
               Своих стихов - еловых почек,
               И выплакал ли зори-очи
               До мертвых костяных прорех
               На грай вороний - черный смех?!
               Ахматова - жасминный куст,
               Обожженный асфальтом серым,
               Тропу утратила ль к пещерам,
               Где Данте шел, и воздух густ,
               И нимфа лен прядет хрустальный!
               Средь русских женщин Анной дальней
               Она как облачко сквозит
               Вечерней проседью ракит!
               Полыни сноп, степное юдо,
               Полуказак, полукентавр,
               В чьей песне бранный гром литавр,
               Багдадский шелк и перлы грудой,
               Васильев - омуль с Иртыша,
               Он выбрал щуку и ерша
               Себе в друзья - на песню право,
               Чтоб цвесть в поэзии купавой,-
               Не с вами правнук Ермака!
               На стук степного батожка,
               На ржанье сосунка-кентавра
               Я осетром разинул жабры,
               Чтоб гость в моей подводной келье

               266

               Испил раскольничьего зелья,
               В легенде став единорогом,
               И по родным полынным логам
               Жил гривы заревом, отгулами копыт!
               Так нагадал осетр и вспенил перлы кит!

               Я гневаюсь на вас, гнусавые вороны,
               Что ни свирель ручья, ни сосен перезвоны,
               Ни молодость в кудрях, как речка в купыре,
               Вас не баюкают в багряном октябре,
               Когда кленовый лист лохмотьями огня
               Летит с лесистых скал, кимвалами звеня,
               И ветер-конь в дождливом чепраке
               Взлетает на утес вздыбиться налегке,
               Под молнии зурну копытом выбить пламя
               И вновь низринуться, чтобы клектать с орлами
               Иль ржать над пропастью потоком пенногривым.
               Я отвращаюсь вас, что вы не так красивы!
               Что знамя гордое, где плещется заря,
               От песен застите крылом нетопыря,
               Крапивой полуслов, бурьяном междометий,
               Не чуя пиршества столетий,
               Как бороды моей певучую грозу,-
               Базальтовый обвал - художника слезу,
               О лилии с полей Иерихона!..
               Я содрогаюсь вас, убогие вороны,
               Что серы вы, в стихе не лирохвосты,
               Бумажные размножили погосты
               И вывели ежей, улиток, саранчу!..
               За будни львом на вас рычу
               И за мои нежданные седины
               Отмщаю тягой лебединой! -
               Все на восток, в шафран и медь,
               В кораллы розы нумидийской,
               Чтоб под ракитою российской
               Коринфской арфой отзвенеть

               267

               И от Печенеги до Бийска
               Завьюжить песенную цветь,
               Где конь пасется диковинный,
               Питаясь ягодой наливной,
               Травой-улыбой, приворотом,
               Что по фантазии болотам
               И на сердечном глыбком дне
               Звенят, как пчелы по весне!
               Меж трав волшебных Анатолий -
               Мой песноглаз, судьба-цветок,
               Ему ковер индийских строк,
               Рязанский лыковый уток,
               С арабским бисером - до боли!
               Чу! Ржет неистовый скакун
               Прибоем слав о гребни дюн
               Победно-трубных, как органы,
               Где юность празднуют титаны!

               1932

               268

               ГОДЫ

               Я твой, любовь! Под пятьдесят,
               Торжественный дубовый сад
               Иль паруса под свежей тучей -
               Вздыхает борода могуче!
               И грудь стропилами ключицы
               Вперила в порубы светлицы,
               Где сердце сирином в коруне
               Вот-вот на кровь пожаром дунет
               И закипит смолой руда!..

               Прошу гостей - свои года
               На лавицу, под образ отчий:
               Ромашки - отрочества очи,
               Садитесь к златной пелене,
               Где матери персты на дне
               И чудотворные ресницы.
               Она повышила дробницы
               Для первенца - лесной фиалки.
               Пятнадцатый, садись у прялки,
               Коль хочешь выглядеть девчонкой,
               Иль покумись с изюмной гонкой,
               Густой шиповник на щеках
               И пчелка в гречневых кудрях
               С ведерцем меда в звонких лапках!
               (Забыл, что ножки у пчелы.)
               Осьмнадцать с двадцатью смуглы -

               269

               Пролетных васильков охапка,
               Где вьется белый мотылек -
               Веселый жницы голосок,
               Аленушки или Любаши,
               Уселася к добротной каше,
               Чтобы повыглядеть дубовей,-
               Росистый первоцвет любови.
               Вот двадцать пять - "ау!" лесное,
               Руно на бедрах, губы в зное,
               Шафран и золото на коже,
               Он всех дурманней и пригожей,
               Дитя неведомой весны,
               В венке из пьяной белены,-
               Пред ним корзина с виноградом,
               И друг золоторогий рядом.

               За ними тридцать - пряный гость,
               Тюрбан в рубинах, в перлах - трость,
               Как черный ястреб реет бровь,
               Шатер ресниц таит любовь,
               И ложе пышное из шелка,-
               Пред ним кинжал и шкура волка!
               Не узнаю тебя, пришлец,
               В серьгах, коралловый венец,
               Змея на шее, сладко жаля,
               Звенит чешуйками о зале
               Подземном, в тусклых сталактитах,
               О груде тел, лозой повитых
               На ложе обоюдоостром!
               Душе прозреть тебя не просто,
               Ты - дуб из черного стекла,
               Сквозящий маревами зла,
               Где бродит желтый лунный морок.
               Змея насвистывает: сорок!
               Близнец пылающего зала,
               Осыпанный дождем опалов,

               270

               С двойной змеей на львиной шее,
               Павлиным опахалом вея,
               Чтоб остудить хоть на мгновенье
               Костей плавильню, жил разженье.
               Садись за блюдо черных сот,
               Геенский сорок пятый год
               Желанный год пятидесятый, -
               Величье лба от Арарата,
               И в бороде, как меж холмов,
               Голубоватый блеск снегов
               Еще незримых, но попутных,
               На братьев пестрых и лоскутных
               Глядит, как дуб, вершиной вея,
               На быстротечные затеи
               Веселых векш и диких яблонь..

               Я твой, любовь! И не озябло
               Подсолнечник - живое сердце,
               Оно пьет сумерки ведерцем,
               Степную сыть чумацким возом,
               Но чем пьяней, махровей розам,
               Тем слаще жалят их шмели
               И клонят чаши до земли,
               Чтобы вино смешалось с перстью...
               Не предавай меня безвестью,
               Дитя родное. - Меж цветов
               Благоухает лепестков
               Звенящий ворох. Это песни.
               За них стань прахом и воскресни.

               (1933)

               271

               * * *

                                                                                    

               Над свежей могилой любови
               Душа словно дверь на засове,-
               Чужой, не стучи щеколдой!
               Шипящие строки мне любы -
               В них жуть и горящие срубы,
               С потемками шорох лесной.

               Как травы и вербы плакучи!
               Ты кем, лебеденок, замучен
               Под хмурым еловым венком?
               Не все еще песни допеты,
               Дописаны зарью портреты
               Опаловым лунным лучом!

               Погасла заря на палитре...
               Из Углича отрок Димитрий,
               Ты сам накололся на нож
               Царица упала на грудку -
               Закликать домой незабудку
               В пролетье, где плещется рожь!

               Во гробике сын Иоанна -
               Черемухи ветка, чья рана
               Как розан в лебяжьем пуху!
               Прости, жаворонок, убивца!
               Не весело савану шиться,
               Игле бороздить по греху!

               272

               А грех-от, касатик, великий -
               Не хватит в лесу земляники
               Прогорклую сдобрить полынь.
               Зарезаны лебеди-гусли
               И струны, что Волги загуслей,
               Когда затихает сарынь.

               Но спи под рябиной и кашкой,
               Ножовая кровь на рубашке,
               Дитя пригвожденной страны!
               Оса забубнит на могилке,
               И время назубрит подпилки
               Трухлявить кору у сосны.

               Все сгибнет - ступени столетий,
               Опаловый луч на портрете,
               Стихи и влюбленность моя.
               Нетленны лишь дружбы левкои,
               Роняя цветы в мировое,
               Где Пан у живого ручья,

               Поет золотая тростинка,
               И хлеб с виноградом в корзинке -
               Художника чарый обед.
               Вкушая, вкусих мало меда,
               Ты умер для песни и деда,
               Которому имя - Поэт!

               У свежей могилы любови,
               Орел над стремниною, внове
               Пьет сердце земную юдоль.
               Как юны холмы и дубравы!
               Он снился мне, выстрел кровавый,
               Старинная рана и боль!

               1933

               273

               * * *

                                                                                     

               Я человек, рожденный не в боях,
               А в горенке с муравленою печкой,
               Что изразцовой пестрою овечкой
               Пасется в дреме, супрядках и снах
               И блеет сказкою о лунных берегах,
               Где невозвратнее, чем в пуще хвойный прах,
               Затеряно Светланино колечко!
               Вот почему яичком в теплом пухе
               Баюкая ребячий аромат,
               Ныряя памятью, как ласточки в закат,
               В печную глубину краюхи,
               Не веришь желтокожей голодухе,
               Что кровью вытечет сердечный виноград!
               Ведь сердце - сад нехоженый, немятый!
               Пускай в калитку год пятидесятый
               Постукивает нудною клюкой,-
               Садовнику за хмурой бородой
               Смеется мальчик в ластовках лопарских,
               В сапожках выгнутых бухарских,
               С былиной-нянюшкой на лавке:
               Она была у костоправки
               И годы выпрядает пряжей...
               Навьючен жизненной поклажей,
               Я все ищу кольцо Светланы,

               274

               Рожденный в сумерках сверчковых,
               Гляжу на буйственных и новых,
               Как смотрит тальник на поляны,
               Где снег предвешний ноздреватый
               Метут косицами туманы,-
               Побеги будут терпко рьяны,
               Но тальник чует бег сохатый
               И выстрел... В звезды ли иль в темя?..
               Кольцо Светланы точит время,
               Но есть ребячий городок
               Из пуха, пряжи и созвучий,
               Куда не входит зверь рыкучий
               Пожрать волшебный колобок,
               И кто в громах рожден, как тучи,
               Тем не уловится текучий,
               Как сон, запечный ручеек!
               Я пил из лютни жемчуговой
               Пригоршней, сапожком бухарским,
               И вот судьею пролетарским
               Казним за нежность, тайну, слово,
               За морок горенки в глазах,-
               Орланом - иволга в кустах.
               Не сдамся! Мне жасмин ограда
               И розы алая лампада,
               Пожар нарцисса, львиный зев! -
               Пусть дубняком стальной посев
               Взойдет на милом пепелище,-
               Лопарь забрел по голенище
               В цимбалы, в лукоморья скрипки
               Проселком от колдуньи-зыбки
               Чрез горенку и дебри-няни,
               Где заплутали спицы-лани,
               Бодаясь с нитью ярче сказки!
               Уже Есенина побаски
               Измерены, как синь Оки,
               Чья глубина по каблуки,

               275

               Лишь в пасмо серебра чешуйки...
               Но кто там в росомашьей чуйке,
               В закатном лисьем малахае,
               Ковром зари, монистом бая,
               Прикрыл кудрявого внучонка? -
               Иртыш пелегает тигренка -
               Васильева в полынном шелке...
               Ах, чур меня! Вода по холки!
               Уже о печень плещет сом -
               Скирда кувшинок - песен том! -
               Далече - самоцветны глуби...
               Я - человек, рожденный в срубе,
               И гостю с яхонтом на губе,
               С алмазами, что давят мочку,
               Повышлю в сарафане дочку-
               Ее зовут Поклон до земи,-
               От Колывани, снежной Кеми,
               От ластовок - шитья лопарки,
               И печи - изразцовой ярки,-
               Ведунья падка до купав,
               Иртышских и шаманских трав!
               Авось, испимши и поемши,
               Она ершонком в наши верши
               Загонит перстенек Светланы!
               И это будет раным-рано,
               Без слов дырявых человечьих,
               Когда на розовых поречьях
               Плывет звезда вдоль рыбьих троп,
               А мне доской придавят лоб,
               Как повелося изначала,
               Чтоб песня в дереве звучала!

               1933

               276

               * * *

               Есть две страны: одна - Больница,
               Другая - Кладбище, меж них
               Печальных сосен вереница,
               Угрюмых пихт и верб седых!

               Блуждая пасмурной опушкой,
               Я обронил свою клюку
               И заунывною кукушкой
               Стучусь в окно к гробовщику:

               "Ку-ку! Откройте двери, люди! " -
               "Будь проклят, полуночный пес!
               Куда ты в глиняном сосуде
               Несешь зарю апрельских роз?!

               Весна погибла, в космы сосен
               Вплетает вьюга седину..."
               Но, слыша скрежет ткацких кросен,
               Тянусь к зловещему окну.

               И вижу: тетушка-Могила
               Ткет желтый саван, и челнок,
               Мелькая птицей чернокрылой,
               Рождает ткань, как мерность строк.

               В вершинах пляска ветродуев,
               Под хрип волчицыной трубы

               281

               Читаю нити: " Н. А. Клюев -
               Певец олонецкой избы!"

               Я умер? Господи, ужели?!
               Но где же койка, добрый врач?!
               И слышу: "В розовом апреле
               Оборван твой предсмертный плач!

               Вот почему в кувшине розы
               И сам ты - мальчик в синем льне! ..
               Скрипят житейские обозы
               В далекой бренной стороне.

               К ним нет возвратного проселка,
               Там мрак, изгнание, Нарым,
               Не бойся савана и волка,-
               За ними с лютней серафим!"

               "Приди, дитя мое, приди!" -
               Запела лютня неземная,
               И сердце птичкой из груди
               Перепорхнуло в кущи рая.

               И первой песенкой моей,
               Где брачной чашею лилея,
               Была: "Люблю тебя, Рассея,
               Страна грачиных озимей! "

               И ангел вторил: " Буди, буди!
               Благословен родной овсень!
               Его, как розаны в сосуде,
               Блюдет Христос на Оный День! "

               1937

               282

               ДЕРЕВНЯ

                                                                  

               Будет, будет стократы
               Изба с матицей пузатой,
               С лежанкой-единорогом,
               В углу с урожайным Богом:
               У Бога по блину глазища -
               И под лавкой грешника сыщет,
               Писан Бог зографом Климом
               Киноварью да златным дымом.
               Лавицы - сидеть Святогорам,
               Кот с потемным дозором,
               В шелому чтоб роились звезды...
               Вот они, отчие борозды, -
               Посеешь усатое жито,
               А вырастет песен сыта!
               На обраду баба с пузаном -
               Не укрыть извозным кафтаном,
               Полгода, а с телку весом.
               За оконцами тучи с лесом,
               Всё кондовым да заруделым...
               Будет, будет русское дело -
               Объявится Иван Третий
               Попрать татарские плети,
               Ясак с ордынской басмою
               Сметет мужик бородою!

               304

               Нам любы Бухары, Алтаи -
               Не тесно в родимом крае,
               Шумит Куликово поле
               Ковыльной залетной долей.
               По Волге, по ясной Оби,
               На всяком лазе, сугробе
               Рубили мы избы, детинцы,
               Чтоб ели внуки гостинцы,
               Чтоб девки гуляли в бусах
               Не в чужих косоглазых улусах!

               Ах, девки,- калина с малиной,
               Хороши вы за прялкой с лучиной,
               Когда вихорь синебородый
               Заметает пути и броды!
               Вон Полоцкая Ефросинья,
               Ярославна - зегзица с Путивля,
               Евдокию - донского ладу
               Узнаю по тихому взгляду!

               Ах, парни, - Буслаевы Васьки,
               Жильцы из разбойной сказки,
               Все лететь бы голью на Буяны
               Добывать золотые кафтаны!
               Эво, как схож с Коловратом,
               Кучерявый, плечо с накатом,
               Видно, у матери груди -
               Ковши на серебрянном блюде!
               Ах, матери, - трудницы наши,
               В лапотцах, а яблони краше,
               На каждой, как тихий привет,
               Почил немерцающий свет!
               Ах, деды, - овинов владыки,
               Ржаные, ячменные лики,
               Глядишь и не знаешь - сыр-бор
               Иль лунный в сединах дозор!

               305

               Ты, Рассея, Рассея-матка,
               Чаровая, заклятая кадка!
               Что там, кровь или жемчуга
               Иль лысого черта рога?
               Рогатиной иль каноном
               Открыть наговорный чан?
               Мы расстались с саровским звоном -
               Утолением плача и ран.
               Мы новгородскому Никите
               Оголили трухлявый срам, -
               Отчего же на белой раките
               Не поют щеглы по утрам?

               Мы тонули в крови до пуза,
               В огонь бросали детей,  -
               Отчего же небесный кузов
               На лучи и зори скупей?
               Маета как змея одолела,
               Голову бы под топор...
               И Сибирь, и земля Карела
               Чутко слушают вьюжный хор.
               А вьюга скрипит заслонкой,
               Чернит сажей горшки...
               Знаем, бешеной самогонкой
               Не насытить волчьей тоски!
               Ты, Рассея, Рассея-матка,
               На мирской смилосердись гам:
               С жемчугами иль с кровью кадка,
               Окаянным поведай нам!

               На деревню привезен трактор -
               Морж в людское жилье.
               В волсовете баяли: "Фактор,
               Что машина... Она тоё... +
               У завалин молчали бабы,
               Детвору окутала сонь,

               306

               Как в поле межою рябой
               Железный двинулся конь.
               Желты пески, расступитесь,
               Прошуми напоследках, полынь!
               Полюбил стальногрудный витязь
               Полевую плакучую синь!
               Только видел рыбак Кондратий,
               Как прибрежьем, не глядя назад,
               Утопиться в окуньей гати
               Бежали березки в ряд.
               За ними с пригорка елки
               Раздрали ноженьки в кровь...
               От ковриг надломятся полки,
               Как взойдет железная новь.
               Только ласточки по сараям
               Разбили гнезда в куски.
               Видно, к хлебушку с новым раем
               Посошку пути не легки!

               Ой ты, каша да щи с мозгами -
               Каргопольской ложке родня!
               Черноземье с сибиряками
               В пупыре захотело огня!
               Лучина отплакала смолью,
               Ендова показала течь,
               И на гостя с тупою болью
               Дымоходом воззрилась печь,
               А гость, как оса в сетчатке,
               В стекольчатом пузыре...
               Теперь бы книжку Васятке
               О Ленине и о царе.
               И Вася читает книжку,
               Синеглазый, как василек.
               Пятясь, охая, на сынишку
               Избяной дивится восток.
               У прялки сломило шейку,

               307

               Разбранились с бёрдами льны,
               В низколобую коробейку
               Улеглись загадки и сны.
               Как белица, платок по брови,
               Туда, где лесная мгла,
               От полавочных изголовий
               Неслышно сказка ушла.
               Домовые, нежити, мавки -
               Только сор, заскорузлый прах...
               Глядь, а дед улегся на лавке
               Со свечечкой в желтых перстах.
               А гость, как оса в сетчатке,
               Зенков не смежит на миг...
               Начитаются всласть Васятки
               Голубых задумчивых книг.

               Ты, Рассея, Рассея-теща,
               Насолила ты лихо во щи,
               Намаслила кровушкой кашу -
               Насытишь утробу нашу!
               Мы сыты, мать, до печенок,
               Душа - степной жеребенок
               Копытом бьет о грудину, -
               Дескать, выпусти на долину
               К резедовым лугам, водопою...
               Мы не знаем ныне покою,
               Маета-змея одолела
               Без сохи, без милого дела,
               Без сусальной в углу Пирогощей...

               Ты, Рассея,- лихая теща!
               Только будут, будут стократы
               На Дону вишневые хаты,
               По Сибири лодки из кедра,
               Олончане песнями щедры,

               308

               Только б месяц, рядяся в дымы,
               На реке бродил по налимы
               Да черемуху в бедой шали
               Вечера как девку ласкали!

               1926

               309

                СОЛОВКИ

               Распрекрасный Соловецкий остров,
               Лебединая тишина...
               Звенигород великий Ростов
               Баюкает голубизна,
               А тебе, жемчужине Поморья,
               Крылья чаек навевают сны.
               Езера твои и красноборья
               Ясными улыбками полны...
               Камень и горбатая колода
               Золотою дышат нищетой,
               По тебе лапотцами народа
               Путь углажен к глубине морской...
               Глубина ты, глубота морская,
               Зыбка месяца, царя-кита,
               По тебе скучает пестрядная
               Птица, что зовется красота!
               Гей ты, птица, отзовись на песню -
               Дерево из капель кровяных!
               Глубже море, скалы все отвесней,
               Плачут гуси в сумерках седых...

               Распрекрасный остров Соловецкий,
               Лебединая Секир-гора,
               Где церквушка, рубленная клецки, -
               Облачному ангелу сестра.

               310

               Где учился я по кожаной триоди
               Дум прибою, слов колоколам,
               Величавой северной природе
               Трепетно моляся по ночам...
               Где впервые пономарь Авива
               Мне поведал хвойным шепотком,
               Как лепечет травка, плачет ива
               Над осенним розовым Христом.
               И Феодора - строителя пустыни,
               Как лесную речку, помяну,
               Он убит и в легкой скрыне
               Поднят чайками в голубизну...
               Помнят смирноглазые олени,
               Как, доев морошку и кору,
               К палачам своим отец Парфений
               Из избушки вышел поутру,
               Он рассечен саблями на части
               И лесным пушистым глухарем
               Улетел от бурь и от ненастий
               С бирюзовой печью в новый дом...
               Не забудут гуси-рыбогоны
               Отрока Ивана на колу,
               К дитятку слетелись все иконы,
               Словно пчелы к сладкому дуплу:
               "Одигитрия" покрыла платом,
               "Утоли печали" смыла кровь...
               Урожаем тучным и богатым
               Нас покрыла песенная новь.
               Триста старцев и семьсот собратий
               Брошены зубастым валунам.
               Преподобные Изосим и Савватий
               С кацеями бродят по волнам...
               В охровой крещатой ризе
               Анзерский Елеазар
               Кличет ласточек и утиц сизых
               Боронить пустынюшку от кар:

               311

               Ты, пустыня, мать-пустыня,
               Высота и глубота!
               На ключах - озерных стынях
               Нету лебедя-Христа!
               Студены ручья коленца,
               Наше сердце студеней,
               Богородица младенца
               Возносила от полей:
               "Вы, поля, останьтесь пусты,
               Без кукушки дом лесной!"
               Грядка белая капусты
               Разрыдалася впервой:
               "Утоли моя печали!" -
               Плачет репа, брюква тож,
               Пред тобой виновна вмале,
               Как на плаху, никнет рожь!
               Богородица прижухла,
               Оперлась на локоток:
               "У тебя, беляны пухлой,
               Есть ли сыну уголок? " -
               " Голубица, у белянки,
               Лишь в стогах уснет трава,
               Будет горенка с лежанкой
               Для Христова Рождества! "

                1926  1928

               312

               ПОГОРЕЛЬЩИНА

               Наша деревня - Сиговый Лоб
               Стоит у лесных и озерных троп,
               Где губы морские, олень да остяк,
               На тысячу верст ягелевый желтяк.
               Сиговец же - ярь и сосновая зель,
               Где слушают зори медвежью свирель,
               Как рыбья чешуйка, свирель та легка,
               Баюкает сказку и сны рыбака.
               За неводом сон - лебединый затон,
               Там яйца в пуху и кувшинковый звон,
               Лосиная шерсть у совихи в дупле,
               Туда не плыву я на певчем весле!

               Порато баско весной в Сиговце,
               По белым избам на рыбьем солнце!
               А рыбье солнце - налимья майка,
               Его заманит в чулан хозяйка,
               Лишь дверью стукнет - оно на прялке
               И с веретёнцем играет в салки.
               Арина-баба на пряжу дюжа,
               Соткет из солнца порты для мужа,
               По ткани свекор, чтоб песне длиться,
               Доской резною набьет копытца,
               Опосле репки, следцы гагарьи...
               Набойки хватит Олёхе, Дарье,
               На новоселье и на поминки...

               313

               У наших девок пестры ширинки,
               У Степаниды, веселой Насти
               В коклюшках кони живых брыкастей,
               Золотогривы, огнекопытны,
               Пьют дым плетеный и зоблют ситный.
               У Прони скатерть синей Онега -
               По зыби едет луны телега,
               Кит-рыба плещет, и яро в нем
               Пророк Иона грозит крестом.

               Резчик Олеха - лесное чудо,
               Глаза - два гуся, надгубье рудо,
               Повысек птицу с лицом девичьим,
               Уста закляты потайным кличем.
               Когда Олеха тесал долотцем
               Сосцы у птицы, прошел Сиговцем
               Медведь матерый, на шее гривна,
               В зубах же книга, злата и дивна.
               Заполовели у древа щеки,
               И голос хлябкий, как плеск осоки,
               Резчик учуял: "Я - Алконост,
               Из глаз гусиных напьюся слез! "

               Иконник Павел - насельник давний
               Из Мстёр великих, отец Дубравне,
               Так кличет радость язык рыбачий...
               У Павла ощупь и глаз нерпячий -
               Как нерпе сельди во мгле соленой,
               Так духовидцу обряд иконный,
               Бакан и умбра, лазорь с синелью
               Сорочьей лапкой цветут под елью,
               Червлец, зарянку, огонь купинный
               По косогорам прядут рябины.
               Доска от сердца сосны кондовой -
               Иконописцу как сот медовый,

               314

               Кадит фиалкой, и дух лесной
               В сосновых жилах гудит пчелой.

               Явленье Иконы - прилет журавля, -
               Едва прозвенит жаворонком земля,
               Смиренному Павлу в персты и в зрачки
               Слетятся с павлинами радуг полки,
               Чтоб в роще ресниц, в лукоморьях ногтей
               Повывесть птенцов - голубых лебедей, -
               Их плески и трубы с лазурным пером
               Слывут по Сиговцу "доличным письмом ".
               "Виденье Лица" богомазы берут
               То с хвойных потемок, где теплится трут,
               То с глуби озер, где ткачиха-луна
               За кросном янтарным грустит у окна.
               Егорию с селезня пишется конь,
               Миколе - с крещатого клена фелонь,
               Успение - с перышек горлиц в дупле,
               Когда молотьба и покой на селе.
               Распятие - с редьки: как гвозди креста,
               Так редечный сок опаляет уста.
               Но краше и трепетней зографу зреть
               На птичьих загонах гусиную сеть,
               Лукавые мерды и петли ремней
               Для тысячи белых кувшинковых шей.
               То образ Суда, и метелица крыл -
               Тень мира сего от сосцов до могил.
               Студеная Кола, Поволжье и Дон
               Тверды не железом, а воском икон.
               Гончарное дело прехитро зело,
               Им славятся Вятка, Опошня-село;
               Цветет Украина румяным горшком,
               А Вятка кунганом, ребячьим коньком.
               Сиговец же Андому знает реку,
               Там в крынках кукушка ку-ку да ку-ку,

               315

               Журавль рукомойник курлы да курлы,
               И по сту годов доможирят котлы...

               Сиговому Лбу похвала - Селиверст,
               Он вылепил Спаса на Лопский погост,
               Украсил сурьмой и в печище обжег,
               Суров и прекрасен глазуревый Бог.
               На Лопский погост (лопари, а не чудь)
               Укажут куницы да рябчики путь;
               Не ешь лососины и с бабой не спи,
               Берестяный пестер молитв накопи,
               Волвянок-Варвар, Богородиц-груздей,
               Пройдут в синих саванах девять ночей,
               Десятые звезды пойдут на потух,
               И Лопский погост - многоглавый петух -
               На кедровом гребне воздынет кресты:
               Есть Спасову печень сподобишься ты.
               О, русская сладость - разбойника вопь -
               Идти к красоте через дебри и топь
               И пестер болячек, заноз, волдырей
               Со стоном свалить у Христовых лаптей!
               О, мед нестерпимый - колодовый гроб,
               Где лебедя сон - изголовьице-сноп,
               Под крылышком грамота: "Чадца мои,
               Не ешьте себя ни в нощи, ни во дни!"

               

               Порато баско зимой в Сиговце!
               Снега как шапка на Устьсысольце,
               Леса - тулупы, предлесья - ноги,
               Где пар медвежий да лосьи логи,
               По шапке вьются пути-сузёмки,
               По ним лишь думу нести в котомке
               От мхов оленьих до кипарисов...

               316

               Отец "Ответов" Андрей Денисов
               И трость живая - Иван Филиппов
               Сузёмок пили, как пчелы липы.
               Их черным медом пьяны доселе
               По холмогорским лугам свирели,
               По сизой Выге, по Енисею
               Седые кедры их дыхом веют...
               Но вспять сказанье! Зимой в Сиговце
               Помор за сетью, ткея за донцем,
               Петух на жердке дозорит беса,
               И снежный ангел кадит у леса,
               То киноварный, то можжевельный,
               Лучась в потемках свечой радельной.
               И длится сказка... Часы иль годы?
               Могучей жизни цветисты всходы.
               За бородищей незрим Васятка,
               Сегодня в зыбке, а завтра - нать-ка! -
               Кудрявый парень, береста - зубы,
               Плечистым дядям племянник любый!
               Изба - криница без дна и выси -
               Семью питает сосцами рыси.
               Поет ли бахарь, орда ли мчится,
               Звериным пойлом полна криница...
               Извечно мерно скрипит черпуга,
               Душа кукует, иль ноет вьюга,
               Но сладко, сладко к сосцам родимым
               Припасть и плакать по долгим зимам!

               Не белы снеги да сугробы
               Замели пути до зазнобы,
               Ни проехать, ни пройти по проселку
               Во Настасьину хрустальную светелку!
               Как у Настеньки женихов -
               Было сорок сороков,
               У Романовны сарафанов -
               Сколько у моря туманов!..

               317

               Виноградье мое со калиною,
               Выпускай из рукава стаю лебединую!

               Уж как лебеди на Дунай-реке,
               А свет-Настенька на белой доске,
               Не оструганной, не отесанной,
               Наготу свою застит косами!

               Виноградье мое, виноградьице,
               Где зазнобино цветно платьице?

               Цветно платьице с аксамитами
               Ковылем шумит под ракитами!

               На раките зозулит зозуля:
               "Как при батыре-есауле..."
               Ты, зозуля, не щеми печонки
               У гнусавой каторжной девчонки!
               Я без чести, без креста, без мамы
               В Звенигороде иль у Камы
               Напилась с поганого копытца.
               Мне во злат шатер не воротиться!
               Ни при батыре-есауле,
               Ни по осени, ни в июле,
               Ни на Мезени, ни в Коломне,
               А и где, с опитухи не помню,
               А звалася свет-Анастасией!..

               Вот така песня, словеса лихие,
               Кто пропел ее в голубый вечер
               На дремотном веретённом вече?!

               И сказал Олеха: "Это ели
               Стать смолистым срубом захотели
               Или сосны у лесной часовни
               Запряглися в ледяные дровни,

               318

               Чтоб бежать от самоедской стужи,
               Заглядеться в водопой верблюжий! "
               "Нет, - сказала кружевница Проня, -
               Это кони в петельной погоне
               Расплескали бубенцы в коклюшках
               Или в рукомойнике кукушка
               Нагадала свадьбу Дорофею! " -
               "Знать, прогукал филин к снеговею, -
               Молвил свекор, - или гусь с набойки
               Посулил леща глазастой сойке! "
               Силиверст пробаял: "То в гончарной
               Стало рябому котлу угарно,
               Он и стонет, прасол нетверезый!.."
               Светлый Павел, утирая слезы,
               Обронил из уст словесный бисер:
               "Чадца, теля не от нашей рыси,
               Стала ялова праматерь на удои,
               Завывают избы волчьим воем,
               И с иконы ускакал Егорий -
               На божнице змий да сине море!.. "

               Неусыпающую в молитвах Богородицу
               Кличьте, детушки, за застолицу!

               " Обрадованное Небо -
               К Тебе озера с потребой!
               Сладкое Лобзание -
               До Тебя их рыдание!
               Неопалимая Купина -
               В чем народная вина?
               Утоли Моя Печали -
               Стань березкой на протале!
               Умягчение Злых Сердец -
               Сядь за теплый колобец!
               Споручница Грешных -
               Спаси от мук кромешных! "

               319

               Гляньте, детушки, на стол -
               Он стоит чумаз и гол;
               Нету Богородицы
               У пустой застолицы!

               Вы покличьте-ка, домочадцы,
               На Сиговец к студеному долу
               Парусов и рыбарей братца,
               Святителя теплого - Миколу!
               Он, кормилец, в ризе сермяжной,
               Ради песни младеня в зыбке,
               Откушает некуражно
               Янтарной ухи да рыбки!

               " Парусов погонщик Миколае,
               Объявился змий в родимом крае,
               Вороти Егорья на икону -
               Избяного рая оборону!
               Красной ложкой похлебай ушицы,
               Мы тебе подарим рукавицы
               И на ноженьки оленьи пимы...
               Свете Тихий, Свет Незаходимый!
               Русский сад - мужики да бабы,
               От Норвеги и до смуглой Лабы
               Принесем тебе морошки, яблок...
               Ты воспой, наш сладковейный зяблик! "

               Правило веры и образ кротости,
               Не забудь соборной волости!
               В зимы у нас баско -
               Деды бают сказки,
               Как потемок скрыни,
               Сарафаны сини,
               Шубы долгоклинны,
               Лестовицы чинны!
               По моленным нашим

               320

               Чирин да Парамшин
               И персты Рублева -
               Словно цвет вербовый!
               По зеленым веснам
               Прилетает к соснам
               На отцов могилы
               Сирин песнокрылый.
               Он что юный розан,
               По Сиговцу прозван
               Братцем виноградным,
               В горестях усладным!

               "Ти-ли, ти-ли-ли -
               Плывут корабли -
               Голубые паруса
               Напрямки во небеса.
               У реки животной
               Берег позолотный,
               Воды-маргариты
               Праведным открыты.
               Кто во гробик ляжет
               Бледной, лунной пряжей,
               Тот спрядется Богом
               Радости залогом!
               Гробик ты мой, гробик,
               Вековечный домик,
               А песок желтяный -
               Суженый, желанный!"

               Гляньте, детушки, на стол -
               Змий хвостом ушицу смел!..
               Адский пламень по углам -
               Не пришел Микола к нам!


               Увы, увы, раю прекрасный!..
               Февраль рассыпал бисер рясный,

               321

               Когда в Сиговец, златно-бел,
               Двуликий Сирин прилетел.
               Он сел на кедровой вершине,
               Она заплакана поныне,
               И долго-долго озирал
               Лесов дремучий перевал.
               Истаевая, сладко он
               Воспел: "Кирие елейсон!"
               Напружилось лесное недро,
               И, как на блюде, вместе с кедром
               В сапфир, черемуху и лен
               Певец чудесный вознесен.

               В тот год уснул навеки Павел,
               Он сердце в краски переплавил
               И написал икону нам:
               Тысячестолпный дивный храм
               И на престоле из смарагда,
               Как гроздь в точиле винограда,
               Усекновенная глава.
               Вдали же никлые березы
               И журавлиные обозы,
               Ромашка и плакун-трава.
               Еще не гукала сова
               И тетерев по талой зорьке
               Клевал пестрец да ягель горький,
               Еще медведь на водопое
               Гляделся в зеркальце лесное
               И прихорашивался втай -
               Стоял лопарский сизый май,
               Когда на рыбьем перегоне
               В лучах озерных, легче соний,
               Как в чаше запоны опал,
               Олеха старцев увидал.
               Их было двое светлых братий,
               Один Зосим, другой Савватий,

               322

               В перстах златые кацеи...
               Стал огнен парус у ладьи
               И невода многоочиты,
               Когда, сиянием повиты,
               В нее вошли озер Отцы:
               " Мы покидаем Соловцы,
               О человече Алексие!
               Вези нас в горнюю Россию,
               Где Богородица и Спас
               Чертог украсили для нас!"
               Не стало резчика Олехи...
               Едва забрезжили сполохи,
               Пошла гагара наутек,
               Заржал в коклюшках горбунок,
               Как будто годовалый волк
               Прокрался в лен и нежный шелк.
               Лампадка теплилась в светелке,
               И за мудреною иголкой
               Приснился Проне смертный сон:
               Сиговец змием полонен,
               И нет подойника, ушата,
               Где б ни гнездилися змеята.
               На бабьих шеях, люто злы,
               Шипят змеиные узлы,
               Повсюду посвисты и жала,
               И на погосте кровью алой
               Заплакал глиняный Христос...
               Отколе взялся Алконост,
               Что хитро вырезан Алешей?
               "Я за тобою по пороше!
               Летим, сестрица, налегке
               К льняной и шелковой реке!"
               Не стало кружевницы Прони...
               С коклюшек ускакали кони,
               Лишь златогривый горбунок
               За печкой выискал клубок,

               323

               Его брыкает в сутеменки...
               А в горенке по самогонке
               Тальянка гиблая орет -
               Хозяев новых обиход.

               

               Степенный свекор с Силиверстом
               Срубили келью за погостом,
               Где храм о двадцати главах,
               В нем Спас в глазуревых лаптях.
               Который месяц точит глина,
               Как иней ягодный крушина,
               Из голубой поливы глаз
               Кровавый бисер и топаз,
               Чудно, болезно мужичью
               За жизнь суровую свою,
               Как землянику в кузовок,
               Сбирать слезинки с Божьих щек!

               Так жили братья. Всякий день,
               Едва раскинет сутемень
               Свой чум у таежных полян,
               В лесную келью сквозь туман
               Сорока грамотку носила.
               Была она четверокрыла
               И, полюбив налимье сало,
               У свекра в бороде искала.
               Уж не один полет воочью
               Сильверст за пазухой сорочьей
               Худые вести находил,
               Писал их столпник, старец Нил.
               Он на прибрежии Онега
               Построил столп из льда и снега,

               324

               Покрыл его дерном, берестой
               И тридцать лет стоит невестой
               Пустынных чаек, облаков
               И серых беличьих лесов...
               Их немота родила были,
               Что белки столпника кормили.
               Он по-мирскому стольный князь,
               Как чешуей озерный язь,
               Так ослеплял служилым златом
               Любимец царские палаты.
               Но сгибло все; Нил на столпе -
               Свеча на таежной тропе,
               В свое дупло, как хризопраз,
               Его укрыл звериный Спас!

               

               Однажды птица прилетела
               Понурою отяжелелой
               И не клевала творожку.
               Сильверст желанную строку
               У ней под крылышком сыскал.
               "Готовьтесь к смерти", - Нил писал.
               Ударили в било поспешно...
               И, как опалый цвет черешни,
               На новоселье двух смертей
               Слетелись выводки гусей;
               Тетерева и куропатки,
               Свистя крылами, без оглядки
               На звон завихрились из пущ...
               И молвил свекор: " Всемогущ
               Кто плачет кровию за тварь!
               Отменно знатной будет гарь;
               Недаром лоси ломят роги,
               Медведи, кинувши берлоги,
               С котятами рябая рысь

               325

               Вкруг нашей церкви собрались...
               Простите, детушки, убогих!
               Мы в невозвратные дороги
               Одели новое рядно...
               Глядят в небесное окно
               На нас Аввакум, Феодосий...
               Мы вас, болезные, не бросим,
               С докукою пойдем ко Власу,
               Чтоб дал лебедушкам атласу,
               А рыси выбойки рябой!..
               Живите ладно меж собой.
               Вы, лоси, не бодайтесь больно,
               Медведихе - княгине стольной -
               От нас в особицу поклон,
               Ей на помин овса суслон,
               Стоит он, миленький, в сторонке...
               Тетеркам пестрым по иконке -
               На них кровоточивый Спас,
               Пускай помолятся за нас! "

               "Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко", --
               Воспела в горести великой
               На человечьем языке
               Вся тварь вблизи и вдалеке.
               Когда же церковь-купина
               Заполыхала до вершины,
               Настала в дебрях тишина
               И затаили плеск осины.
               Но вот разверзлись купола,
               И въявь из маковицы главной
               На облак белизны купавной
               Честная двоица взошла,
               За нею трудница-сорока
               С хвостом лазоревым, в тороках...
               Все трое метятся писцом
               Горящей птицей и крестом.

               326

               Не стало деда с Силиверстом...
               С зарей над сгибнувшим погостом,
               Рыдая, солнышко взошло
               И по-над речью, по-над логом
               Оленем сивым, хромоногим
               Заковыляло на село.
               Несло валежником от суши,
               Глухою хмарой от болот,
               По горенкам и повалушам
               Слонялся человечий сброд.
               И на лугу перед моленной,
               Сияя славою нетленной,
               Икон горящая скирда:
               В окне Мокробородый Спас,
               Успение, коровий Влас...
               Се предреченная звезда,
               Что в карих сумерках всегда
               Кукушкой окликала нас!

               Да молчит всякая плоть человеча:
               Уснул, аки лев,
               Великий Сиг!
               Икон же души с поля сечи,
               Как белый гречневый посев,
               И видимы на долгий миг,
               Вздымались в горнюю Софию...
               Нерукотворную Россию
               Я, песнописец Николай,
               Свидетельствую, братья, вам.
               В сороковой полесный май,
               Когда линяет пестрый дятел
               И лось рога на скид отпятил,
               Я шел по Унженским горам.
               Плескали лососи в потоках,
               И меткой лапою с наскока
               Ловила выдра лососят.

               327

               Был яр, одушевлен закат,
               Когда безвестный перевал
               Передо мной китом взыграл.
               Прибоем пихт и пеной кедров
               Кипели плоскогорий недра,
               И ветер, как крыло орла,
               Студил мне грудь и жар чела.
               Оледенелыми губами
               Над росомашьими тропами
               Я бормотал: " Святая Русь,
               Тебе и каторжной молюсь!..
               Ау, мой ангел пестрядинный,
               Явися хоть на миг единый!"
               И чудо! Прыснули глаза
               С козиц моих, как бирюза,
               Потом, как горные медведи,
               Сошлись у врат из тяжкой меди.
               И постучался левый глаз,
               Как носом в лужицу бекас, -
               Стена осталась безответной.
               И око правое - медведь
               Сломало челюсти о медь,
               Но не откликнулась верея,
               Лишь страж, кольчугой пламенея,
               Сиял на башне самоцветной.
               Сластолюбивый мой язык,
               Покинув рта глухие пади,
               Веприцей ринулся к ограде,
               Но у столпов, рыча, поник.
               С нашеста ребер в свой черед
               Вспорхнуло сердце - голубь рябый,
               Чтобы с воздушного ухаба
               Разбиться о сапфирный свод
               Как прыснуть векше - голубок
               В крови у медного порога!..
               И растворились на восток

               328

               Врата запретного чертога.
               Из мрака всплыли острова,
               В девичьих бусах заозерья,
               С морозным Устюгом Москва,
               Валдай - ямщик в павлиньих перьях,
               Звенигород, где на стенах
               Клюют пшено струфокамилы,
               И Вологда, вся в кружевах,
               С Переяславлем белокрылым.
               За ними Новгород и Псков -
               Зятья в кафтанах атлабасных,
               Два лебедя на воды ясных -
               С седою Ладогой Ростов.
               Изба резная - Кострома,
               И Киев - тур золоторогий
               На цареградские дороги
               Глядит с Перунова холма!
               Упав лицом в кремни и гальки,
               Заплакал я, как плачут чайки
               Перед отплытьем корабля:
               "Моя родимая земля,
               Не сетуй горько о невере,
               Я затворюсь в глухой пещере,
               Отрощу бороду до рук,
               Узнает изумленный внук,
               Что дед недаром клад копил
               И короб песенный зарыл,
               Когда дуванили дуван!.. "
               Но прошлое как синь-туман:
               Не мыслит вешний жаворонок
               Как мертвен снег и ветер звонок.

               Се предреченная звезда,
               Что темным бором иногда
               Совою окликала нас!..
               Грызет лесной иконостас

               329

               Октябрь - поджарая волчица,
               Тоскуют печи по ковригам,
               И шарит оторопь по ригам
               Щепоть кормилицы-мучицы.
               Ушли на озера налимы,
               Поедены гужи и пимы,
               Кора и кожа с хомутов,
               Не насыщая животов.
               Покойной Прони в руку сон:
               Сиговец змием полонен,
               И синеглазого Васятку
               Напредки посолили в кадку.
               Ах, синеперый селезень!..
               Чирикал воробьями день,
               Когда, как по грибной дозор,
               Малютку кликнули на двор.
               За кус говядины с печенкой
               Сосед освежевал мальчонка
               И серой солью посолил
               Вдоль птичьих ребрышек и жил.
               Старуха же с бревна под балкой
               Замыла кровушку мочалкой.
               Опосле, как лиса в капкане,
               Излилась лаем на чулане.
               И страшен был старуший лай,
               Похожий то на баю-бай,
               То на сорочье стрекотанье.
               Ополночь бабкино страданье
               Взошло над бедною избой
               Васяткиною головой.
               Стеклися мужики и бабы:
               "Да, те ж вихры и носик рябый! "
               И вдруг за гиблую вину
               Громада взвыла на луну.
               Завыл Парфен, худой Егорка,
               Им на обглоданных задворках

               330

               Откликнулся матерый волк...
               И народился темный толк:
               Старух и баб-сорокалеток
               Захоронить живьем в подклеток
               С обрядой, с жалкой плачеей
               И с теплою мирской свечой
               Над ними избу запалить,
               Чтоб не досталась волку в сыть!

               

               Так погибал Великий Сиг
               Заставкою из древних книг,
               Где Стратилатом на коне
               Душа России, вся в огне,
               Летит ко граду, чьи врата
               Под знаком чаши и креста!
               Иная видится заставка -
               В светлице девушка-чернавка
               Змею под створчатым окном
               Своим питает молоком:
               Горыныч с запада ползет
               По горбылям железных вод!
               И третья восстает малюнка:
               Меж колок золотая струнка,
               В лазури солнце и луна
               Внимают, как поет струна.
               Меж ними костромской мужик
               Дивится на звериный лик,-
               Им, как усладой, манит бес
               Митяя в непролазный лес!

               Так погибал Великий Сиг,
               Сдирая чешую и плавни!..
               Год девятнадцатый, недавний,
               Но горше каторжных вериг!
               Ах, пусть полголовы обрито,

               331

               Прикован к тачке рыбогон,
               Лишь только бы, шелками шиты,
               Дремали сосны у окон,
               Да родина нас овевала
               Черемуховым крылом,
               Дымился ужин рыбьим салом,
               И ночь пушистым глухарем
               Слетала с крашеных полатей
               На осьмерых кудрявых братий,
               На становитых зятевей,
               Золовок, внуков-голубей,
               На плешь берестяную деда
               И на мурлыку-тайноведа:
               Он знает, что в тяжелой скрыне,
               Сладимым родником в пустыне,
               Бьют матери тепло к ласки...
               Родная, не твои ль салазки,
               В крови, изгрызены пургой,
               Лежат вод Чертовой Горой?!

               Загибла тройка удалая,
               С уздой татарская шлея,
               И бубенцы - дары Валдая,
               Дуга моздокская лихая -
               Утеха светлая твоя!

               "Твоя краса меня сгубила,-
               Певал касимовский ямщик, -
               Пусть одинокая могила
               В степи ненастной и унылой
               Сокроет ненаглядный лик! "
               Калужской старою дорогой,
               В глухих олонецких лесах
               Сложилось тайн и песен много
               От Сахалинского острога
               До звезд в глубоких небесах.

               332

               Но не было напева краше
               Твоих метельных бубенцов! ..
               Пахнуло молодостью нашей,
               Крещенским вечером с Парашей
               От ярославских милых слов!

               Ах, неспроста душа в ознобе,
               Матерой стаи чуя вой!
               Не ты ли, Пашенька, в сугробе,
               Как в неотпетом белом гробе,
               Лежишь под Чертовой Горой?!

               Разбиты писаные сани,
               Издох ретивый коренник,
               И только ворон на заране,
               Ширяя клювом в мертвой ране,
               Гнусавый испускает крик!

               Лишь бубенцы - дары Валдая
               Не устают в пурговом сне
               Рыдать о солнце, птичьей стае
               И о черемуховом мае
               В родной далекой стороне!

               

               Кто вы - лопарские пимы
               На асфальтовой мостовой?
               " Мы сосновые херувимы,
               Слетели в камень и дымы
               От синих озер и хвой.
               Поведайте, добрые люди,
               Жалея лесной народ,
               Здесь ли с главой на блюде,
               Хлебая железный студень,
               Иродова дщерь живет?

               333

               До нее мы в кошеле рысьем
               Мирской гостинец несем -
               Спаса рублевских писем,
               Ему молился Анисим
               Сорок лет в затворе лесном!
               Чай, перед Светлым Спасом
               Блудница не устоит,
               Пожалует нас атласом,
               Архангельским тарантасом,
               Пузатым, как рыба-кит!
               Да еще мы ладим гостинец -
               Птицу-песню пером в зарю,
               Чтобы русских высоких крылец,
               Как околиц да позатылиц,
               Не минуть и богатырю!
               Чай, на песню Иродиада
               Склонит милостиво сосцы,
               Поднесет нам с перлами ладан,
               А из вымени винограда
               Даст удой вина в погребцы! "

               Выла улица каменным воем,
               Глотая двуногие пальто:
               " Оставьте нас, пожалста, в покое!.."
               " Такого треста здесь не знает никто!.."
               "Граждане херувимы, прикажете авто?!"
               "Позвольте, я актив из КИМа!.. "
               " Это експонаты из губздрава!.."
               "Мильционер, поймали херувима!.."
               "Реклама на теплые джимы?.."
               " А!.. Да!.. Вот... Так, право!!!"
               - А из вымени винограда
               Даст удой вина в погребцы!!!

               Это последняя Лада,
               Купава из русского сада,

               334

               Замирающих строк бубенцы!
               Это последняя липа
               С песенным сладким дуплом;
               Знаю, что слышатся хрипы,
               Дрожь и тяжелые всхлипы
               Под милым когда-то пером!
               Знаю, что вечной весною
               Веет березы душа,
               Но борода с сединою,
               Молодость с песней иною
               Слезного стоят гроша!
               Вы же, кого я обидел
               Крепкой кириллицей слов,
               Как на моей панихиде,
               Слушайте повесть о Лидде,
               Городе белых цветов!

               Как на славном Индийском помории,
               При ласковом князе Онории
               Воды были тихие, стерляжие,
               Расстилались шелковою пряжею.
               Берега - все ониксы с лалами,
               Кутались бухарскими шалями,
               Еще пухом чаиц с гагарятами,
               Тафтяными легкими закатами.
               Кедры-ливаны семерым в обойм,
               Чудно вышиты паруса у сойм,
               Гнали паруса гуси махами,
               Селезни с чирятами-кряками,
               Солнышко в снастях бородой трясло,
               Месяц кормовое прямил весло,
               Серебряным салом смазывал -
               Поморянам пути указывал.
               Срубил князь Онорий Лидду-град
               На синих лугах меж белых стад.
               Стена у города кипарисова,

               335

               Врата же из скатного бисера.
               Избы во Лидде - яхонты,
               Не знают мужики туги-пахоты.
               Любовал Онорий высь нагорную
               Повыстроить церковь соборную.
               Тесали каменья брусьями,
               Узорили налепами да бусами,
               Лемехом свинчатым крыли кровлища,
               Закомары, лазы, переходища.
               Маковки, кресты басменили,
               Арабской синелью синелили,
               На вратах чеканили Митрия,
               На столпе писали Одигитрию.
               Чаицы, гагары встрепыхалися,
               На морское дно опускалися,
               Доставали жемчугу с искрицей -
               На высокий кокошник Владычице.

               А и всем пригоже у Онория
               На славном Индийском помории.
               Только нету в лугах мала цветика,
               Колокольчика, курослепика,
               По лядинам ушка медвежьего,
               Кашки, ландыша белоснежного.
               В садах не алело розана,
               "Цветником" только книга прозвана.
               Закручинилась Лидда стольная:
               "Сиротинка я подневольная!
               Не гулять сироте по цветикам,
               По лазоревым курослепикам,
               На Купалу мне не завить венка,
               Средь пустых лугов протекут века...
               Ой, верба, верба, где ты сросла?
               Твои листыньки вода снесла!.."
               Откуль взялась орда на выгоне -
               Обложили град сарациняне.

               336

               Приужахнулся Онорий с горожанами,
               С тихими стадами да полянами:
               "Ты, Владычица Одигитрия,
               На помогу нам вышли Митрия,
               На нем ратная сбруна чеканена,
               Одолеет он половчанина! "
               Прослезилася Богородица:
               "К Моему столпу мчится конница!..
               Заградили Меня целой сотнею,
               Раздирают хламиду золотную
               И высокий кокошник со искрицей...
               Рубят саблями лик Владычице!!! "

               Сорок дней и ночей сарациняне
               Столп рубили, пылили на выгоне,
               Краски, киноварь с Богородицы
               Прахом веяли у околицы.
               Только лик пригож и под саблями
               Горемычными слезками бабьими,
               Бровью волжскою синеватою
               Да улыбкою, скорбно сжатою.
               А где сеяли сита разбойные
               Живописные вапы иконные,
               До колен и по оси тележные
               Вырастали цветы белоснежные.
               Стала Лидда, как чайка, белешенька,
               Сарацинами мглится дороженька,
               Их могилы цветы приукрасили
               На Онорья святых да Протасия!

               Лидда с храмом белым,
               Страстотерпным телом
               Но войти в тебя!
               С кровью на ланитах
               Сгибнувших, убитых
               Не исчесть, любя.

               337

               Только нежный розан,
               Из слезинок создан,
               На твоей груди.
               Бровью синеватой
               Да улыбкой сжатой
               Гибель упреди!

               Радонеж, Самара,
               Пьяная гитара
               Свилися в одно...
               Мы на четвереньках,
               Нам мычать да тренькать
               В мутное окно!

               За окном рябина,
               Словно мать без сына,
               Тянет рук сучье.
               И скулит трезором
               Мглица под забором -
               Темное зверье.

               Где ты, город-розан -
               Волжская береза,
               Лебединый крик
               И, ордой иссечен,
               Осиянно вечен,
               Материнский Лик?!

               Цветик мой дитячий,
               Над тобой поплачет
               Темень да трезор.
               Может, им под тыном
               И пахнёт жасмином
               От Саронских гор!

               1928

               338




                        


                          ПЕСНЬ   О   ВЕЛИКОЙ МАТЕРИ











                                



            Эти гусли - глубь Онега,
            Плеск волны палеостровской,
            В час, как лунная телега
            С грузом жемчуга и воска
            Проезжает зыбью лоской,
            И томит лесная нега
            Ель с карельскою березкой.

            Эти притчи - в день Купалы
            Звон на Кижах многоглавых,
            Где в горящих покрывалах,
            В заревых и рыбьих славах
            Плещут ангелы крылами.


            Эти тайны парусами
            Убаюкивал  шелоник.
            В келье кожаный часовник,
            Как совят в дупле смолистом,
            Их кормил душистой взяткой
            От берестяной лампадки
            Перед образом пречистым.

            Эти вести - рыбья стая,
            Что плывет, резвясь, играя,
            Лосось с Ваги, язь из Водлы,
            Лещ с Мегры, где ставят мёрды,
            Бок изодран в лютой драке

            4

            За лазурную плотицу,
            Но испить до дна не всякий
            Может глыбкую страницу.

            Кто пречист и слухом золот,
            Злым безверьем не расколот,
            Как береза острым клином,
            И кто жребием единым
            Связан с родиной-вдовицей,
            Тот слезами на странице
            Выжжет крест неопалимый
            И, таинственно водимый
            По тропинкам междустрочий,
            Красоте заглянет в очи -
            Светлой девушке с поморья.


            Броженица ли воронья -
            На снегу вороньи лапки,
            Или трав лесных охапки,
            На песке реки таежной
            След от крохотных лапотцев -
            Хитрый волок соболиный,
            Нудят сердце болью нежной,
            Как слюду в резном оконце,
            Разузорить стих сурьмою,
            Команикой и малиной,
            Чтоб под крышкой гробовою
            Улыбнулись дед и мама,
            Что возлюбленное чадо,
            Лебеденок их рожоный,
            Из железного полона
            Черных истин, злого срама
            Светит тихою лампадой,-
            Светит их крестам, криницам,
            Домовищам и колодам! ..
            Нет прекраснее народа,
            У которого в глазницах,
            Бороздя раздумий воды,
            Лебедей плывет станица!
            Нет премудрее народа,
            У которого межбровье -
            Голубых лосей зимовье,
            Бор незнаемый кедровый,
            Где надменным нет прохода
            В наговорный терем слова! -
            Человеческого рода,
            Струн и крыльев там истоки...
            Но допрядены, знать, сроки,
            Все пророчества сбылися,
            И у русского народа
            Меж бровей не прыщут рыси!
            Ах, обожжен лик иконный
            Гарью адских перепутий,
            И славянских глаз затоны
            Лось волшебный не замутит!
            Ах, заколот вещий лебедь
            На обед вороньей стае,
            И хвостом ослиным в небе
            Дьявол звезды выметает!


                           

                           А жили по звездам, где Белое море,
                           В ладонях избы, на лесном косогоре.
                           В бору же кукушка, всех сказок залог,
                           Серебряным клювом клевала горох.
                           Олень изумрудный с крестом меж рогов
                           Пил кедровый сбитень и марево мхов,
                           И матка сорочья - сорока сорок
                           Крылом раздувала заклятый грудок.
                           То плящий костер из глазастых перстней
                           С бурмитским зерном, чтоб жилось веселей.
                           Чтоб в нижнем селе пахло сытой мучной,
                           А в горней светелке проталой вербой,
                           Сурмленым письмом на листах Цветника,
                           Где тень от ресниц, как душа, глубока!

                           Ах, звезды поморья, двенадцатый век
                           Вас черпал иконой обильнее рек.
                           Полнеба глядится в речное окно,
                           Но только в иконе лазурное дно.

                           Хоромных святынь, как на отмели гаг,
                           Чуланных, овинных, что брезжат впотьмах,
                           Скоромных и постных, на сон, на улов,
                           Сверчку за лежанку, в сундук от жуков,
                           На сшив парусов, на постройку ладьи,
            5

                           На выбор мирской старшины и судьи -
                           На все откликалась блаженная злать.
                           Сажали судью, как бобриху на гать,
                           И отроком Митей (вдомек ли уму? )
                           "Заклания" образ - вручался ему.
                           Потом старики, чтобы суд был легок,
                           Несли старшине жемчугов кузовок,
                           От рыбных же весей пекли косовик,
                           С молоками шаньги, а девичий лик
                           Морошковой брагой в черпугах резных
                           Честил поморян и бояр волостных.

                           Ах, звезды помория, сладостно вас
                           Ловить по излучинам дружеских глаз
                           Мережею губ, языка гарпуном,
                           И вдруг разрыдаться с любимым вдвоем!
                           Ах, лебедь небесный, лазоревый крин,
                           В Архангельских дебрях у синих долин!
                           Бревенчатый сон предстает наяву:
                           Я вижу над кедрами храма главу,
                           Она разузорена в лемех и слань,
                           Цветет в сутемёнки, пылает в зарань.
                           С товарищи мастер Аким Зяблецов
                           Воздвигли акафист из рудых столпов,
                           И тепля ущербы - Христова рука
                           Крестом увенчала труды мужика.

                           Три тысячи сосен - печальных сестер
                           Рядил в аксамиты и пестовал бор;
                           Пустынные девы всегда под фатой,
                           Зимой в горностаях, в убрусах весной,
                           С кудрявым Купалой единожды в год
                           Водили в тайге золотой хоровод
                           И вновь засыпали в смолистых фатах.
                           Линяла куница, олень на рогах
                           Отметиной пегой зазимки вершил,
                           Вдруг Сирина голос провеял в тиши:
                           "Лесные невесты, готовьтесь к венцу,
                           Красе ненаглядной и саван к лицу!
                           Отозван Владыкой дубрав херувим, -
                           Идут мужики, с ними мастер Аким;
                           Из ваших телес Богородице в дар
                           Смиренные руки построят стожар,
                           И многие годы на страх сатане
                           Вы будете плакать и петь в тишине!
                           Руда ваших ран, малый паз и сучец
                           Увидят Руси осиянной конец,
                           Чтоб снова в нездешнем безбольном краю
                           Найти лебединую радость свою!"
                           И только замолкла свирель бирюча,
                           На каждой сосне воссияла свеча.
                           Древесные руки скрестив под фатой,
                           Прощалась сестрица с любимой сестрой.
                           Готовьтесь, невесты, идут женихи! ..
                           Вместят ли сказанье глухие стихи?
                           Успение леса поведает тот,
                           Кто слово, как жемчуг, со дна достает.

                           Меж тем мужики, отложив топоры,
                           Склонили колени у мхов и коры
                           И крепко молились, прося у лесов
                           Укладистых матиц, кокор и столпов.
                           Поднялся Аким и топор окрестил:
                           " Ну, братцы, радейте, сколь пота и сил!"
                           Три тысячи  бревен скатили с бугра
            6

                           В речную излуку - котел серебра:
                           Плывите, родные, укажет Христос
                           Нагорье иль поле, где ставить погост!
                           И видел Аким, как лучом впереди
                           Плыл лебедь янтарный с крестом на груди.
                           Где устье полого и сизы холмы,
                           Пристал караван в час предутренней тьмы,
                           И кормчая птица златистым крылом
                           Отцам указала на кедровый холм.

                           Церковное место на диво красно:
                           На утро - алтарь, а на полдень - окно,
                           На запад врата, чтобы люди из мглы,
                           Испив купины, уходили светлы.
                           Николин придел - бревна рублены в крюк,
                           Чтоб капали вздохи и тонок был звук.
                           Егорью же строят сусеком придел,
                           Чтоб конь-змееборец испил и поел.
                           Всепетая в недрах соборных живет, -
                           Над ней парусами бревенчатый свод,
                           И кровля шатром - восемь пламенных крыл,
                           Развеянных долу дыханием сил.

                           С товарищи мастер Аким Зяблецов
                           Учились у кедров порядку венцов,
                           А рубке у капли, что камень долбит,
                           Узорности ж крылец у белых ракит -
                           Когда над рекою плывет синева,
                           И вербы плетут из нее кружева,
                           Кувшинами крылец стволы их глядят,
                           И легкою кровлей кокошников скат.
                           С товарищи мастер предивный Аким
                           Срубили акафист и слышен и зрим,
                           Чтоб многие годы на страх сатане
                           Саронская роза цвела в тишине.

                           Поется: "Украшенный вижу чертог", -
                           Такой и Покров у Лебяжьих дорог:
                           Наружу - кузнечного дела врата,
                           Притвором - калик перехожих места,
                           Вторые врата серебрятся слюдой,
                           Как плёсо, где стая лещей под водой.
                           Соборная клеть - восковое дупло,
                           Здесь горлицам-душам добро и тепло.
                           Столбов осетры на резных плавниках
                           Взыграли горе, где молчания страх.
                           Там белке пушистой и глуби озер
                           Печальница твари виет омофор.
                           В пергаменных святцах есть лист выходной,
                           Цветя живописной поблекшей строкой:
                           Творение рая, Индикт, Шестоднев,
                           Писал, дескать, Гурий + изограф царев.
                           Хоть титла не в лад, но не ложна строка,
                           Что Русь украшала сновидца рука!

                                                              

            Мой братец, мой зяблик весенний,
            Поющий в березовой сени,
            Тебя ли сычу над дуплом
            Уверить в прекрасном былом!

            Взгляни на сиянье лазури -
            Земле улыбается Гурий,


            И киноварь, нежный бакан
            Льет в пестрые мисы полян!

            На тундровый месяц взгляни -
            Дремливей рыбачьей ладьи,
            То он же, улов эскимос,
            Везет груду перлов и слез!

            7

            Закинь невода твоих глаз
            В речной голубиный атлас,
            Там рыбью отару зограф
            Пасет средь кауровых трав!

            Когда мы с тобою вдвоем
            Отлетным грустим журавлем,
            Твой облик - дымок над золой
            Очерчен иконной графьей!

            И сизые прошвы от лыж,
            Капели с берестяных крыш,
            Все Гурия вапы и сны
            О розе нетленной весны!

            Мой мальчик, лосенок больной,
            С кем делится хлеб трудовой,
            Приветен лопарский очаг
            И пастью не лязгает враг!

            Мне сиверко в бороду вплел,
            Как изморозь, сивый помол,
            Чтоб милый лосенок зимой
            Укрылся под елью седой!

            Берлогой глядит борода,
            Где спят медвежата-года
            И беличьим выводком дни...
            Усни, мой подснежник, усни!

            Лапландия кроткая спит,
            Не слышно оленьих копыт,
            Лишь месяц по кости ножом
            Тебе вырезает псалом!

                                                            

            Мы жили у Белого моря,
            В избе на лесном косогоре:
            Отец богатырь и рыбак,
            А мать + бледнорозовый мак
            На грядке, где я, василек,
            Аукал в хрустальный рожок.



            На мне пестрядная рубашка,
            Расшита, как зяблик, запашка,
            И в пояс родная вплела
            Молитву от лиха и зла.



            Плясала у тетушки Анны
            По плису игла неустанно
            Вприсядку и дыбом ушко,-
            Порты сотворить не легко!
            Колешки, глухое гузёнце,
            Для пуговки совье оконце,
            Карман, где от волчьих погонь
            Укроется сахарный конь.

            Пожрали сусального волки,
            Оконце разбито в осколки,
            И детство - зайченок слепой
            Заклевано галок гурьбой!

                                                              
            Я помню зипун и сапожки
            Веселой сафьянной гармошкой,
            Шушукался с ними зипун:
            "Вас делал в избушке колдун,
            Водил по носкам, голенищам
            Кривым наговорным ножищем,
            И скрип поселил в каблуки
            От весел с далекой реки!
            Чтоб крепок был кожаный дом,
            Прямил вас колодкой потом,
            Поставил и тын гвоздяной,
            Чтоб скрип не уплелся домой.
            Аленушка дратву пряла,
            От мглицы сафьянной смугла,
            И пела, как иволга в елях,
            Про ясного Финиста-леля!"
            Шептали в ответ сапожки:
            "Тебя привезли рыбаки,
            И звали аглицким сукном,
            Опосле ты стал зипуном!
            Сменяла сукно на икру,
            Придачей подложку-сестру,
            И тетушка Анна отрез
            Снесла под куриный навес,
            Чтоб петел обновку опел,
            Где дух некрещеный сидел.


            Потом завернули в тебя
            Ковчежец с мощами, любя,
            Крестом повязали тесьму -
            Повывесть заморскую тьму,
            И семь безутешных недель
            Ларец был тебе колыбель,
            Пока кипарис и тимьян
            На гостя, что за морем ткан,
            Не пролили мирра ковши,
            Чтоб не был зипун без души!


            Однажды, когда Растегай
            Мурлыкал про масленый рай,
            И горенка была светла,
            Вспорхнула со швейки игла, -
            Ей нитку продели в ушко,
            Плясать стрекозою легко.
            И вышло сукно из ларца
            Синё, бархатисто с лица,
            Но с тонкой тимьянной душой...
            Кроил его инок-портной,
            Из желтого воска персты...
            Прекрасное помнишь ли ты?"
            Увы! Наговорный зипун
            Похитил косматый колдун!

            8


                                                              
            Усни, мой совенок, усни!
            Чуть брезжат по чумам огни, -
            Лапландия кроткая спит,
            За сельдью не гонится кит.

            Уснули во мхах глухари
            До тундровой карей зари,
            И дремам гусиный базар
            Распродал пуховый товар!

            Полярной березке светляк
            Затеплил зеленый маяк,-
            Мол, спи! Я тебя сторожу,
            Не выдам седому моржу!

            Не дам и корове морской
            С пятнистою жадной треской,



            Баюкает их океан,
            Раскинув, как полог, туман!


            Под лыковым кровом у нас
            Из тихого Углича Спас,
            Весной, васильками во ржи,
            Он веет на кудри твои!


            Родимое, сказкою став,
            Пречистей озерных купав,
            Лосенку в затишьи лесном
            Смежает ресницы крылом:
            Бай, бай, кареглазый, баю!
            Тебе в глухарином краю
            Про светлую маму пою!

                                                              
            Как лебедь в первый час прилета,
            Окрай праталого болота,
            К гнезду родимому плывет
            И пух буланый узнает,
            Для носки пригнутые травы,
            Трепещет весь, о стебель ржавый
            Изнеможенный чистя клюв,
            На ракушки, на рыхлый туф
            Влюбленной лапкой наступает,


            И с тихим стоном оправляет
            Зимой изгрызенный тростник, -
            Так сердце робко воскрешает
            Среди могильных павилик
            Купавой материнский лик,
            И друга юности старик -
            Любимый, ты ли? - вопрошает,
            И свой костыль - удел калик
            Весенней травкой украшает.

                                                              
            У горенки есть много таин,
            В ней свет и сумрак не случаен,
            И на лежанке кот  трехмастный
            До марта с осени ненастной
            Прядет просонки неспроста.
            Над дверью медного креста
            Неопалимое сиянье, -
            При выходе ему метанье,
            Входящему - в углу заря
            Финифти, черни, янтаря,
            И очи глубже океана,
            Где млечный кит, шатры Харрана,
            И ангелы, как чаек стадо,
            Завороженное лампадой -
            Гнездом из нитей серебра,
            Сквозистей гагачья пера.
            Она устюжского сканья,
            Искусной грани и бранья,
            Ушки - на лозах алконосты,
            Цепочки - скреп и звеньев  до ста,
            А скал серебряник Гервасий,

            И сказкой келейку ускрасил.
            Когда лампаду возжигали
            На Утоли Моя Печали,
            На Стратилата и на пост,
            Казалось, измарагдный мост
            Струился к благостному раю,
            И серафимов павью стаю,
            Как с гор нежданный снегопад,
            К нам высылает Стратилат!

            Суббота горенку любила,
            Песком с дерюгой, что есть силы,
            Полы и лавицы скребла
            И для душистого тепла
            Лежанку пихтою топила,
            Опосле охрой подводила
            Цветули на ее боках...
            Среда - вдова, Четверг - монах,
            А Пятница - Господни страсти.
            По Воскресеньям были сласти -
            Пирог и команичный сбитень,

            9

            Медушники с морошкой в сыте,
            И в тихий рай входил отец.
            "Поставить крест аль голубец
            По тестю Митрию, Параша?"
            "На то, кормилец, воля ваша"...
            Я голос из-под плата слышал,
            Подобно голубю на крыше,
            Или свирели за рекой.

            "Уймись, касатка! Что с тобой?
            Покойному за девяносто..."
            Вспорхнув с лампады, алконосты
            Садились на печальный плат,
            И была горенка, как сад,
            Где белой яблоней под платом
            Благоухала жизнь богато.

                                                              
            Ей было восемнадцать весен,
            Уж Сирин с прозелени сосен
            Не раз налаживал свирель,
            Чтобы в крещенскую метель
            Или на красной ярой горке
            Параше, по румяной зорьке,
            Взыграть сладчайшее люблю...
            Она на молодость свою
            Смотрела в веницейский складень,
            При свечке, уморяся за день,
            В большом хозяйстве хлопоча.
            На косы в пядь, на скат плеча
            Глядело зеркало со свечкой,
            А Сирин, притаясь за печкой,
            Свирель настраивал сверчком,
            Боясь встревожить строгий дом
            И сердце девушки пригожей.
            Она шептала: "Боже, Боже!
            Зачем родилась я такой,-
            С червонной, блёскою косой,
            С глазами речки голубее?!
            Уйду в леса, найду злодея,
            Пускай ограбит и прибьет,
            Но только душеньку спасет!..
            Люблю я Федю Стратилата
            В наряде, убраном богато
            Топазием и бирюзой! ..
            Егорья с лютою змеей,-


            Он к Алисафии прилежен ..
            Димитрий из Солуня реже
            Приходит грешнице на ум,
            И от его иконы шум
            Я чую вещий, многокрылый...
            Возьму и выйду за Вавила,
            Он смолокур и древодел!.."
            Тут ясный Сирин не стерпел
            И на волхвующей свирели,
            Как льдинка в икромет форели,
            Повывел сладкое "люблю"...
            Метель откликнулась: фи-ю! ..
            Параша к зеркалу все ближе,
            Свеча горит и бисер нижет,
            И вдруг расплакалась она -
            Вавилы рыжего жена:
            "Одна я - серая кукушка!..
            Была б Аринушка подружка, -
            Поплакала бы с ней вдвоем!.."
            За ужином был свежий сом.
            " К Аринушке поеду, тятя. -
            Благословите погостить!"
            "Кибитку легче на раскате, -
            Дорога ноне, что финить,
            В хоромах векше не сидится!.."
            Отец обычаем бранится.

                                                              
            На петухах легла Прасковья, -
            Ей чудилось: у изголовья
            Стоит Феодор Стратилат,
            Горит топазием наряд,
            В десной - златое копие.
            Победоносец на коне,
            И япанча - зари осколок...
            В заранки с пряжею иголок
            Плакуша ворох набрала
            И села, помолясь, за пяльцы;
            Но не проворны стали пальцы


            И непослушлива игла.
            Знать перед утренней иконой
            Она девических поклонов
            Одну лишь лестовку прошла.

            Слагали короб понемногу...
            И Одигитрией в дорогу
            Благословил лебедку тятя.
            "Кибитку легче на раскате,
            Дорога ноне, что финить!
            Счастливо, доченька, гостить,
            Не осрами отца покрутой!.."
            Шесть сарафанов с лентой гнутой,

            10

            Расшитой золотом в Горицах,
            Шугай бухарский - пава птица -
            По сборкам кованый галун,
            Да плат - атласный  Гамаюн -
            Углы отливом, лапы, меты, -
            В изъяне с матери ответы.
            Сорочек, пласт, в них гуси  спят,
            Что первопуток серебрят.
            К ним утиральников стопой,
            Чтоб не утерлася в чужой,
            Не перешла б краса к дурнушке,
            Опосле с селезня подушки,
            Афонский ладан в уголках -
            Пугать лукавого впотьмах.
            Все мать поклала в коробью,
            Как осетровый лов в ладью,
            А цельбоносную икону
            По стародавнему канону
            Себе повесила на грудь,
            Чтоб пухом расстилался путь.
            Простилась с теткой-вековушей,
            Со скотьей бабой и Феклушей,
            Им на две круглые недели
            Хозяйство соблюдать велели.
            И под раскаты бубенца
            Сошли с перёного крыльца.

            Кибитка сложена на славу!
            Исподом выведены травы
            По домотканому сукну,
            В ней сделать сотню не одну
            И верст, и перегонов можно.
            От вьюги синей подорожной
            У ней заслон и напередник,
            Для ротозеев хитрый медник
            Рассыпал искры по бокам,
            На спинку же уселся сам
            Луною с медными усами,
            И с агарянскими белками,
            В одной руке число и год,
            В другой созвездий хоровод.

            Запряжены лошадки гусем,
            По дебренской медвежьей Руси
            Не ладит дядя Евстигней
            Моздокской тройкою коней.
            Здесь нужен гусь, езда продолом,
            В снегах и по дремучим долам,
            Где волок верст на девяносто, -
            От Соловецкого погоста
            До Лебединого скита,
            Потом Денисова креста
            Завьются хвойные сузёмки, -
            Не хватит хлебушка в котомке
            И каньги в дыры раздерешь,
            Пока к ночлегу прибредешь!
            Зато в малёваной кибитке,
            Считая звезды, как на свитке,
            И ели в шапках ледяных,
            Как сладко ехать на своих
            Развалистым залётным гусем
            И слышать: Господи-Исусе!
            То Евстигней, разиня рот.
            В утробу ангела зовет.

            Такой дорогой и Прасковья
            Свершила волок, где в скиту
            От лиха и за дар здоровья
            Животворящему Кресту
            Служили путницы молебен.
            Как ясны были сосны в небе!
            И снежным лебедем погост,
            Казалось, выплыл на мороз
            Из тихой заводи хрустальной!
            Перед иконой огнепальной
            Молились жарко дочь и мать.
            Какие беды их томили
            Из чародейной русской были
            Одной Всепетой разгадать!


            "Ну, трогай, Евстигней, лошадок!.."
            "Как было терпко от лампадок..." -
            Родной Параша говорит
            Под заунывный лад копыт.
            "Отселе будет девяносто..."
            Глядь, у морозного погоста,
            Как рог у лося, вырос крин,
            На нем финифтяный павлин,
            Но светел лик и в ряснах плечи...
            " Не уезжай, дитя, далече!.."
            Свирелит он дурманней сот
            И взором в горнее зовет,
            Трепещет, отряхаясь снежно...
            Как цветик, в колее тележной
            Под шубкой девушка дрожит:
            "Он, он!.. Феодор... бархат рыт!.."

                                                                  

            На небе звезды, что волвянки,
            Как грузди на лесной полянке,
            Мороз в оленьем совике
            Сидит на льдистом облучке.



            Осыпана слюдой кибитка,
            И смазней радужная нитка
            Повисла в гриве у гнедка.
            Не избяного огонька

            11

            И не овинного дымка -
            Все лес да лес... Скрипят полозья...
            Вон леший - бороденка  козья -
            Нырнул в ощерое дупло!
            Вот черномазое крыло -
            Знать бесы с пакостною ношей...
            "Он, он! .. Рыт бархат... Мой хороший!.." -
            Спросонок девушка бормочет,
            И открывает робко очи.

            У матушки девятый сон -
            Ей чудится покровский звон
            У лебединых перепутий,
            И яблоки на райском пруте,
            И будто девушка она
            В кисейно пенном сарафане,
            Цветы срывает на поляне.
            А ладо смотрит из окна
            В жилетке плисовой с цепочкой.
            Опосле с маленькою дочкой
            Она ходила к пупорезке
            И заблудилась в перелеске.
            Ау! Ау! .. Вдруг видит - леший
            С носатым вороном на плеши.
            "Ага, попалась!.." "Ой, ой, ой!.."
            " Окстись! Что, маменька, с тобой?.."
            И крепко крестится мамаша.
            "Ну вот и палестина наша!" -
            Мороз зашмакал с облучка.
            Трущобы хвойная рука
            В последки шарит по кибитке,
            Река дымится, месяц прыткий,
            Как сиг в серебряной бадье,
            Ныряет в черной полынье,-
            Знать ключевые здесь места...
            Над глыбкой чернью брезг креста
            Граненым бледным изумрудом.
            Святой Покров, где церковь-чудо!
            Ее Акимушка срубил

            Из инея и белых крыл.
            Уже проехали окраи...
            Вот огонек, собачьи лаи,
            Густой, как брага, дых избы
            Из нахлобученной трубы.

            Деревня, милое поморье,
            Где пряха тянет волокно,
            Дозоря светлого Егорья
            В тысячелетнее окно!
            Прискачет витязь из тумана,
            Литого золота шелом,
            Испепелить Левиафана
            Двоперстным огненным крестом!
            Чтоб посолонь текли просонки,
            Медведи-ночи, лоси-дни,
            И что любимо искони
            От звезд до крашеной солонки
            Не обернулось в гать и пни!
            Родимое, прости, прости!
            Я, пес, сосал твои молоки
            И страстнотерпных гроздий соки
            Извергнул желчью при пути!
            Что сталося со мной и где я?
            В аду или в когтях у змея,
            С рожком заливчатым в кости?
            Как пращуры, я сын двоперстья,
            Христа баюкаю в ночи,
            Но на остуженной печи
            Ни бубенца, ни многоверстья.
            Везет не дядя Евстигней
            В собольей шубоньке Парашу -
            Стада ночных нетопырей
            Запряжены в кибитку нашу,
            И ни избы, ни милых братьев
            Среди безглазой тьмы болот,
            Лишь пни горелые да гати!
            Кибитку легче на раскате -
            Рыданьем в памяти встает.
            Спаси нас, Господи Исусе!
            Но запряглися бесы гусем, -
            Близки знать адские врата.
            Чу! Молонья с небесных взгорий!
            Не жжет ли гада свет Егорий
            Огнем двоперстного креста?!

                                                              

            Умыться сладостно слезами,
            Прозрев, что сердце соловьями,
            Как сад задумчивый, полно,
            Что не персты чужих магнолий,
            А травы Куликова поля
            К поэту тянутся в окно!

            Моя Параша тоже травка,
            К ее бежбровью камилавка
            С царьградской опушью пошла б.



            В обнимку с душенькой Аришей
            Она уснула, мягко дышит,
            Перемогая юный храп.
            Так молодая куропатка,
            Морошкою наполнив сладко
            Атласистый крутой зобок,
            Под комариный говорок,
            Себя баюкает - кок, кок!
            Мне скажут - дальше опиши
            Красу двух елочек полесных!
            Побольше было в них души,
            Чем обольщений всем известных.

            12

            Вот разве косы - карь и  злать -
            Параше заплетала мать
            На канифасовых подушках,
            А далее... Моя избушка
            Дымится в слове на краю, -
            Я свет очей моих пою!

            Торопит кулебяку сбитень:
            "Остыну, гостейку будите!
            Уже у стряпки Василисы
            Полны суденцы, крынки, мисы,
            В печи вотрушка-кашалот,
            И шаньги водят хоровод,
            Рогульки в масленном потопе,
            Калач в меду усладу копит,
            И пряник пестрым городком,
            С двуглавым писаным орлом,
            Плывет, как барка по Двине,
            Наперекор ржаной стряпне!
            А в новом пихтовом чулане,
            Завялым стогом на поляне,
            Благоухает сдобный рай..." -
            Хоть пали гости невзначай,
            Как скатерть браная с сушил...
            "Ахти, касатики, остыл! -
            Торопит кулебяку сбитень,-
            Скорее девушек будите!"
            Уже умылись, чешут пряди,
            Нельзя в моленной не в обряде
            Поклоны утренние класть,
            За сбитнем же хозяин - власть,
            Еще осудит ненароком -
            Родительское зорко око!
            На Пашеньке простой саян,
            В нем, как березка, ровен стан,
            И косы прибраны вязейкой.
            Аринина же грудь сулейкой
            И в пышных сборках сарафан,
            В Сольвычегодске шит и бран.
            Красна домашняя моленна,
            Горя оковкою басменной,
            Иконы - греческая прорись,
            Что за двоперстие боролись,
            От Никона и Питирима
            Укрыла их лесная схима.
            Параша - ах!.. Как осень, злат,
            Пред ней Феодор Стратилат.
            Мамаша ахнула за дочкой,
            Чтоб первый блин не вышел кочкой,
            Как бы на греческую вязь
            По бабьей простоте дивясь.

            Опосле краткого канона
            Пошли хозяину поклоны.
            "Здоров ли кум? Здоров ли сват?
            Что лов семуженый богат,
            На котика в Норвегах цены,
            Что в океане горы пены -
            Того гляди прибьет суда!
            Как Пашенька? .. Моя - руда!"
            И девушка, оправя косы,
            Морскому волку на вопросы
            Прядет лазурный тихий лен.
            "Мои хоромы - не полон,
            И гости - не белуга в трюме!
            Без дальних, доченька, раздумий
            Зови подруг на посиделки!.."
            "Ох, батюшка, плетешь безделки,
            Не для Параши вольный дух!.."
            "Тюлень и под водою сух! ..
            Еще молодчиков покраше,
            Авось, приглянутся Параше,
            Не мы - усатые моржи!.."
            Что куколь розовый во ржи,
            Цвели в прирубе посиделки.
            Опосле утушки и белки
            Пошли в досюльный строгий шин.
            "Я Федор, Калистрата сын,
            Отложьте прялицу в сторонку!.."
            И вышла Пашенька на гонку.
            Обут детинушка в пимы,
            И по рубахе две каймы
            Испещрены лопарским швом.
            "Заплескала сера утушка крылом,
            Ой-ли, ой-ли, ой-ли!
            Добру молодцу поклоны до земли!
            Ты на реченьке крыла не полощи,
            Сиза селезня напрасно не ищи!
            Ой-ли, ой-ли, ой-ли!
            Выплывали в сине море корабли!
            Сизый селезень злым кречетом убит,
            Под зеленою ракитою лежит!
            Ой-ли, ой-ли, ой-ли!
            Во лузях цветы лазоревы цвели!
            Еще Федор Парасковьюшку
            Не ищи по чисту полюшку!
            Ой-ли, ой-ли, ой-ли!
            Поклевали те цветочки журавли!
            Парасковья дочь отецкая,
            На ней скрута не немецкая!
            Ой-ли, ой-ли, ой-ли!

            13

            Серу утушку ко прялке подвели..."
            Все девушки: "Ахти-ахти!
            Красивее нельзя пройти
            Размеренным досюльным шином
            Речной лебедушке с павлином!.."
            "Спасибо, Федор Калистратыч! ..
            Подладь у прялки спицу на стычь!.."
            И поправляет паслю он,
            Лосенок, что в зарю влюблен.
            И кисть от пояса на спице
            Алеет памяткой девице:
            Мол, кисточкой кудрявый Федя
            В кибитке с лапушкой поедет.
            Запело вновь веретено...
            Глядь, филин пялится в окно!
            Не ясно видно за морозом.

            Перепорхнул к седым березам,
            Ушаст, моржовые усы...
            Хозяин!.. У чужой красы!..
            Но вьются хмелем посиделки -
            Детина пляшет под сопелки
            То голубым песцом в снегах,
            То статным лосем в ягелях,
            Плакучим лозняком у вод -
            Заглянет в омут и замрет,
            В лопарских вышивках пимы...
            Чу! Петухом из пегой тьмы
             Оповещает ночь полати,
            Лежанки, лавицы, кровати,
            Что сон за дверью в кошелях
            Несет косматых росомах
            И векшу - серую липушу
            Угомонить людскую душу!

                                                              

            Как лен, допрялася неделя.
            Свистун поземок на свирелях
            Жалкует, правя панихиды,
            И филин плачет от обиды,
            Что приморозил к ветке хвост.
            На вечереющий погост
            Зарница капает сусалом.
            Вон огонек, там в срубце малом
            Живет беглец из Соловков -
            Остатний скрытник и спасалец,
            Ночной печальник и рыдалец
            За колыбель родных лесов.
            И стало горестно Параше,
            Что есть молитва за леса, -
            Неупиваемые чаши
            Земле готовят небеса.
            Сподоби, Господи, сподоби
            Уснуть невестой в белом гробе
            До чаши с яростной полынью!..
            А вечер манит нежной синью,
            И ель, как схимник в манатейке...
            "Не приросла же я к скамейке!
            Пойду к отцу Нафанаилу
            Пожалковать на вражью силу,
            Что ретивое мне грызет!"
            Сама не зная как по крыльцам
            Она бежит, балясин рыльца
            Собольим рукавом метет,
            Спеша испить от ярых сот.
            Вот на сугробе волчий след,
            Ни огонька, ни сруба нет,
            Вот слезка просочилась в ели,



            Тропинку выкрали метели...
            Опять сугроб - медвежья шапка...
            Ай, волк, что растерзал арапка!
            Бирюк матер, зеленоглаз,
            Знать утка выплыла не в час!
            Котлом дымится полынья...
            "Пусть растерзает и меня,
            Чтоб не ходила красным шином!.."
            Касатка в стаде ястребином,
            Бесстрашна внучка Аввакума.
            В тенётах сокол - в сердце дума
            Затрепетала по борьбе
            Без терпкой жалости к себе.
            И как Морозова Федосья,
            Оправя мокрые волосья,
            Она свой тельник золотой,
            Не чуя, что руда сгорает,
            Над зверем, над ощерой тьмой
            Рукою трезвой поднимает
            И трижды грозно осеняет!
            Как от стрелы, метнулся волк,
            Завыл, скликая бесов полк,
            И в миг издох... Параша к срубу,
            Слюдою осыпая шубу
            И обронив с косы вязейку,
            Упала в сенцах на скамейку.
            Пахнуло тепелью от сердца...
            Омыты тишиною сенцы.
            Вот гроб колодовый, на нем,
            Пушистым кутаясь хвостом,
            Уселась белка буквой в святцах...
            "С рассудком видно не собраться..."

            14

            Чу! В келье плач глухой и палый!..
            "Что, Парасковьюшка, застряла?
            На темя капают слова,
            Уймися, девка не вдова! ..
            Намедни спрос чинил я белке:
            Что, полюбились посиделки
            У сарафанистой Ариши?
            Запрыскала, усами пишет,
            На Федьку сердится... Да, да!
            Плыви, лебедушка, сюда!"
            И очутилась Паша в келье.
            Какое светлое веселье!
            Пред нею в мантии дерюжной,
            Не подъяремный и досужный,
            Сиял  отец Нафанаил.
            Веянием незримых крыл
            Дышали матицы, оконце...
            "Не хошь ли сусла с толоконцем?
            Вот ложка - корабли по краю!
            Ведь новобрачную встречаю, -
            Богато жить да сусло пить!.."
            "Я, батюшка!.." "Эх, волчья сыть!" -
            И старец указал брадою.
            Возрилась гостья, что такое!
            Хозяин... Морж... стоит у печи,
            Усы в слезах, как судно в течи,
            Как паруса в осенний ливень! ..
            "Мотри, голубка, Спас-от дивен,
            Не поругаем никогда!.."
            "Ах, батюшка!.." "Пройдут года,
            Вы вспомните мои заветы, -
            Руси погаснут самоцветы!
            Уже дочитаны все свитки,
            Златые роспиты напитки,
            И у святых корсунских врат
            Топор острит свирепый кат! ..
            В царьградской шапке Мономаха
            Гнездится ворон - вестник страха,
            Святители лежат в коросте,
            И на обугленном погосте,
            Сдирая злать и мусикию,
            Родимый сын предаст Россию
            На крючья, вервие, колеса!..
            До сатанинского покоса
            Ваш плод и отпрыск доживет,
            В последний раз пригубить мед
            От сладких пасек Византии! ..
            Прощайте, детушки! Благие
            Вам уготованы сады
            За чистоту и за труды!.."
            И старец скрылся в подземельи.

            Березкой срубленой средь кельи
            Лежит Параша на полу,
            И как к лебяжьему крылу
            Припал к ней морж в ребячьем страхе,
            Не смея ворота рубахи
            Тяжелым пальцем отогнуть,
            И не водой опрыскал грудь,
            А долголетними слезами,
            Что накопил под парусами.
            " Моя любовь, мой осетренок!.."
            Легка невеста, как ребенок,
            Для китобойщика руки.
            Через сугробы, напрямки,
            На избяные огоньки,
            Понес ларец бирюк матерый...

            Цветут сарматские озера
            Гусиной празеленью, синью...
            Не запрокинут рог с полынью
            В людские веси, в темный бор,
            Где тур рогатый и бобер.
            Парашу брачною царевной,
            В простой ладье, рекой напевной,
            В полесья северной земли
            От Цареграда привезли.
            Она Палеолог София,
            Зовут Москвой ея удел,
            Супруг на яхонты драгие
            Иваном Третьим править сел.
            Дубовый терем тих и мирен,
            Ордынский не грозит полон,
            И в горнице двуглавый Сирин
            Поет Кирие елейсон.
            И снится Паше гроб убраный,
            Рубин востока смертью взят,
            Отныне кто ее желанный?
            Он, он, в кольчуге филигранной,
            Умбрийских красок Стратилат!
            Дочитан корсунский псалтырь,
            Заключена колода в клети,
            И Воскресенский монастырь
            Рубин баюкал шесть столетий.
            Но вот очнулася она
            От рева, посвиста и гама,-
            Топор разламывает мрамор,
            Бежит от гроба тишина,
            И кто-то черный пятерню
            К сидонским перлам жадно тянет...
            "Знать угорела в чадной бане!
            Ходила к старцу по кутью,
            Да волка лютого спужалась...
            Иль домовой... На губках алость!..

            15

            Иль ворон человечий зуб
            Занес на девичий прируб -
            Примета злая!.. " Так над ладой,
            Стрижами над вечерним садом,
            Гуторил пестрый бабий рай.
            И как тростник береговой,
            Примятый бурею вчерашней,
            Ночуя ласточек над пашней,
            К лазури тянет лист и цвет,
            Так наша ладушка в ответ
            На вопли матери, сестрицы,
            Раскрыла тяжкие ресницы.

            От горницы до черной клети,
            На василистином совете,
            У скотьей бабы в повалуше,
            Решили: порча девку сушит!
            Могильным враном на прируб
            Обронен человечий зуб.
            Ох, ох! Хвороба неминуча,
            Голубку до смерти замучит!
            Недаром полыньи черны
            И волчьи зубы у луны!
            Не домекнет гусыня мать
            Поворожить да отчитать!
            И вот Аринушка с Васихой,
            Рогатиной на злое лихо,
            Приводят в горенку ведка,
            В оленьих шкурах старика,
            В монистах из когтей медвежьих.

            По желтой лопи, в заонежьях,
            По дымным чумам Вайгача,
            Трепещут вещего сыча.
            Он темной древности посланец,
            По яру - леший, в речке - сом,
            И даже поп никонианец
            Дарил шамана табаком.
            Кудесник не томил Парашу,
            Опрыскав каменную чашу
            Тресковой желчью, дудку взял
            И чародейно заиграл:
            Га-га-ра га-га сайма-ал,
            Ай-ла учима трю-вью-рю,
            Ты не ходила по кутью!
            Одна болезнь, чью-ри-чирок,
            Что. любит девку паренек! ..
            Но, айна-ала чам-ера,
            Вдовец, чам-ра, убьет бобра!..
            Вставай, вставай! Медведю пень,
            Гагаре же румяный день!..
            "Ох, дедушка, горю, горю!..
            Отдайте серьги лопарю,
            И ленту, шитую в Горицах!.."
            А уж ведун на задних крыльцах;
            Арина с теткой Василистой
            Уладили отчитки чисто.

            

            Поморский дом плывет китом,
            Ему смарагдовым копьем
            В предутрия, просонки, зори
            Указывает путь Егорий.

            Столетие, мгновенье, день -
            Копье роняет ту же тень
            Все на восток, где Брама спит, -
            С ним покумиться хочет кит.

            Все на восток, где сфинкс седой
            Встает щербатой головой,
            Печаль у старого кита
            Клубится дымом из хребта.

            Скрипят ворота - плавники -
            Друзья все так же далеки,
            Им с журавлями всякий год
            Забытый кум поклоны шлет.

            Сегодня у него в молоке,
            Где сердца жаркие истоки,
            О тайне сумерек лесных
            Поют две птахи расписных.



            Аринушка с душой Прасковьей,
            Два горностая на зимовье,
            В светелке низенькой сошлись
            И потихоньку заперлись.
            "Крепки затворы, нас не слышат", -
            Поет малиновкой Ариша, -
            "Уснула лавка, потолок
            И кот - пузатый лежебок,
            А домовому за лежанку
            Положим черствую баранку,
            Чтоб грыз досужливым сверчком!.."
            "Не обернулась бы грехом
            Беседа наша!.." "Что ты, Паня!
            Отмоемся золою в бане,
            Оденем новые станушки,
            Чай не тонули в пьяной кружке!"
            " Аринушка, я виновата!.."
            "С Федюшей, сыном Калистрата?.."
            "Ох, что ты, что ты!.. Видит Бог...
            Живой не выйти за порог!.."

            16

            "Так кто ж обидчик?.." "Твой  отец..."
            "Окстись, Параня!.. Пес, выжлец!..
            Повыйдет матушка из гроба!.."
            "Тогда, у волчьего сугроба,
            Спознала я свою судьбу...
            Прости, Владычица, рабу!
            Святый Феодор Стратилат,
            Ты мой жених и сладкий брат!
            Тебе вручается душа,
            А плоть, как стены шалаша,
            Я китобойцу отдаю! .."
            (Свирель от иконы:)
            С тобою встретимся в раю!
            " Аринушка, ты слышишь гласы?.."
            "Ах он выжлец, кобель саврасый! ..
            Повыйду замуж не в угодье
            За калистратово отродье,
            За Федьку в рыболовный чум!.."
            "В горящих письмах Аввакум
            Глаголет: детушки, горите!..
            Я нажилась в добре и сыте,
            Теперь сгорю огнем тягучим,
            Как в море лодка без уключин,
            О камни груди разобью!.."
            (Свирель от иконы:)
            С тобою встретимся в раю! ..
            " Аринушка, поет свирель!.."
            "То синеперая метель..."
            "Подруженька, люби Федюшу,
            Ему отдай навеки душу!...
            Целуй покрепче да ласкай,
            Ведь по хозяйке каравай -
            Пригож, волосья - красный яр,
            Смолистый кедр в лесной пожар
            Он опаляет!.." "Что ты, Паня?
            Аль любишь?.. Знала бы заране,
            Тебе бы сердца не открыла..."
            "Пророчество Нафанаила -
            Мне быть супругою вдовца
            И твоего ласкать отца!..

            А Феде - белому оленю,
            Когда посадит на колени
            Он ясноглазую дочурку,
            Скажи, что рысь убила... курку!
            Что поминальный голубец
            Дознает повести конец!..
            Ты любишь Федора, Арина?.."
            "Под осень не тряси осины,
            Не то рудою изойдет!..
            Олень же вербу любит яро..."
            Тут кит дохнул морозным жаром,
            И из его оконных глаз
            Полился желтый канифас,
            Потом кауровый камлот,
            Знать офень-вечер у ворот
            Огнистый короб разложил -
            Мохры, бубенчики, гужи...
            Но вот погасла чудо полка,-
            Дудец запел перед светелкой,
            То Федя - нерполова сын
            Идет в метелицу один,
            И в синеперой ранней мгле,
            На непонятном веселе,
            Как другу, жалостной волынке
            Вверяет милые старинки:

            Пчелы белояровыя-а-а-а!
            Тю вью верею павы я-а-а-а!
            Ко двору-двору,
            Ту-ру-ру-ру-ру
            К Парасковьину
            Прививалися-а-а-а!
            У медведя животы,
            Ах, по меду у топты-ы-ы-
            Гина растужилися-а-а-а!..
            Ах, пошел медведь
            На поклоны в клеть -
            Ти-ли вью-вью-вью,
            Пиво во-во, да люблю-ю-ю!..
            Парасковья свет
            Подала ответ:
            Ох, да медведь косолап,
            Лапой сам зацап! ..
            Трю-вью, ох да я -
            Пчелы белояровыя-а-а-а!

            

            Тебе, совенок кареглазый,
            Слюду и горные топазы,
            Морские зерна, кремешки
            Я нижу на лесу строки.

            Взгляни, какое ожерелье,
            Играет радугою келья,
            И шкуры золотистой ржи
            В родимом поле у межи!

            Шепни, дитя, сквозь дымку сна:
            Ну, молодчина, старина!..



            Но звезды спят, всхрапнул очаг,
            В дупло забился филин-страх.

            Тебе на мерную лесу
            Я нижу яхонтом слезу,
            А сердца алый уголек
            Стяну последним в узелок!

            Я знаю, молодость прошла,
            Вернется филин из дупла
            Вцепиться в душу напослед,
            Чтоб навсегда умолкнул дед!

            17

            Как прялка, голос устает,
            И ульи глаз не точат мед,
            Лишь сединою борода
            Цветет, как травами вода

            Среди болотных мочежин...
            Усни, дитя, изгнанья сын!
            Костлявой смерти на беду
            Я нить звенящую пряду.

            И, может быть, далекий внук
            Уловит в пряже дятла стук,
            В кострике точек и тире
            Гусиный гомон на заре.
            По дебрям строк медвежий след

            Слепым догадкам даст ответ,
            Что из когтей Руси дудец
            Себе нанизывал венец.
            Что лесовик дуду унес
            В глухую топь, в пургу, мороз!..
            Но скучно внуков поминать,
            Целуя пепельную прядь.
            Им Погорельщины угли
            Мы в груду звонкую сгребли,
            Слова же сук, паук и внук
            Напоминают дятла стук.
            Чуждаясь осминогих слов,
            Я смерть костлявой звать готов
            И прялке прочу в женихи
            Ефрема Сирина стихи!

            

            . . . .
            Господи владыко,
            Метелицей дикой
            Сжигает твое поморье!
            Кибитку, шубоньку соболью,
            Залетную русскую долю.
            Бубенец и копье Егорья!..

            Уймись, умолкни, сердце!
            Вон пряничною дверцей
            Скрипит зари изба, -.
            В реку упали крыльца,
            Наличники, копыльца,
            Резная городьба.

            Живет Параша дома -
            Без васильков солома
            Пустая полова.
            Неделя канет за день,
            Но в веницейский складень
            Не падает коса.

            Не окунутся руки
            От девичьей прилуки
            В заморское стекло.
            В приятстве моль со свечкой,
            И не цветет за печкой
            Сусальное крыло.

            Ау, прекрасный Сирин!
            В тиши каких кумирен
            Твой сладостный притин?
            Уж отплясали святки
            Татарские присядки,
            Эх-ма и брынский трын.

            На постные капели,
            На дымчатые ели
            Не улыбнется
            Плющиха Евдокия
            Снежинки голубые
            Сбирает в решето.



            Глядь, Алексей калика
            Из бирюзы да лыка
            Сплетает неводок.
            И веткой Гавриила
            В оконце к деве милой
            Стучится ветерок.

            Почуяла Прасковья,
            Что кончилось зимовье -
            Христос во гробе спит,
            Что ноне дедов души
            По зорьке лапти сушат
            У голубцов да плит.

            Утечь бы солнопеком,
            Доколе видит око,
            В лазоревый Царьград -
            Там лапушку приветит
            В незаходимом свете
            Феодор Стратилат!

            Написано в Прологе,
            Что встретил по дороге
            Отроковицу мних.
            Кормил ее изюмом,
            И вторя травным шумам,
            Слагал индийский стих.

            Узорно бает книга,
            Как урожаем рига,
            Смарагдами полна,
            Уйду на солнопеки,
            В индийский край далекий,
            Где зори шьет весна!

            И вот от скотьей бабы
            В узлу коты-расхлябы
            Да нищая сума,
            Затих базар сорочий,
            И повернулась к ночи
            Небесная корма.

            18

            За ужином Прасковья
            Спросила о здоровье
            Любимого Отца,
            К родимой приласкалась,
            Знать в час, на щеки алость
            Струилась от светца.

            Уж мглицы да потемы
            Закутали хоромы
            В косматый балахон.
            Низги затренькал в норке,
            И снится холмогорке
            В хлеву зеленый сон.

            В котах, сума коровья,
            Повышла Парасковья
            На деревенский зад
            И в голубые насты,
            Где жуть да ельник частый,
            Отправилась в Царьград,

            Бегут навстречу елки -
            "К нам гостья из светелки",-
            И тянут лапы ей.
            Ой, пенышки, макушки,
            Не застите кукушке
            На Индию путей!

            Глядит, с развалом сани,
            В  павлиньих перья Ваня -
            Купецкий ямщичек:
            "Садитесь, ваша милость,
            К заутрене на клирос
            Примчу за целкачок!"

            Летит беркутом карий,
            Вон огоньки на яре -
            Из грошиков блесня,
            Чай в Цареграде бабы
            Не ждут через ухабы
            Павлиного коня?

            Подъехали к палатам, -
            Горя парчовым платом,
            Хозяйка на крыльце:
            "Раба Парасковия,
            Вот бисеры драгие
            И маргарит в ларце!"

            Как в смерти дивно Паше!
            А горницы все краше,
            Благоуханней сот.
            Она пчелою дале
            И Утоли Печали
            В хозяйке узнает!

            "Вот горенка Миколы,
            Подснежники - престолы,
            На лавке лапоток.
            Здесь - Варлаам с Хутиня
            И матерь слез - пустыня,
            Одетая в поток.

            Иона яшезерский,
            С уздечкой, цветик сельский, -
            Из Веркольска Артем.
            Се - Аввакум горящий,
            Из свитка, меда слаще,
            Питается огнем!

            На выструге ж в светлице,
            Где будут зори шиться,
            Для гостьюшки покой.
            Черемухою белой
            Пройдя земное тело,
            В него войдешь душой!

            Как я, вдовцом укрыта,
            Ты росною ракитой
            Под платом отцветешь
            И сына сладкопевца
            Повыпустишь из сердца,
            Как жаворонка в рожь!

            Он будет нищ и светел -
            Во мраке вещий петел -
            Трубить в дозорный рог,
            Но бесы гнусной грудой
            Славянской песни чудо
            Повергнут у дорог,

            Запомни, Параскева -
            Близка година гнева,
            В гробу святая Русь!..
            Чай, опозднился Ваня,
            Продрогли с карим сани.
            Прощай!.." "Я остаюсь!..

            Владычица!.. Мария!.."
            Кругом места глухие.
            Сопит глухарь-рассвет.
            И глухо сердце млеет...
            Пролей, Господь, елеи
            На многоскорбный след!

            Страшат беглянку дебри,
            Уж солнышко на кедре
            Прядет у векш хвосты,
            Проснулся пень зобатый.
            Присесть бы... Пар от плата
            И снег залез в коты.

            Когтит тетерку кречет,
            И дупла словно печи,
            Повыкрал враг суму.
            Прощай, любимый тятя,
            Кибиткой на раскате
            Я брошена во тьму!

            Но что за марь прогалом, -
            Ужели в срубце малом
            Спасается бегун?
            Скорей к нему в избушку,
            За нищую пирушку,
            Где кот - лесной баюн!

            19

            Как цепки буреломы!..
            Наверно, скрытник дома -
            Округок ни следка.
            Ай, увязают ноги! ..
            А уж теплом берлоги
            Обожжена щека.

            Ай, на хвосте у белки
            Медвежьи посиделки
            Параше суждены!
            В шубейке, легким комом,
            Лежать под буреломом
            До ангельской весны!

            Во те поры топтыгин,
            Бегун с дремучей Выги,
            Усладный видел сон, -
            Как будто он в малине,
            Румяной, карей, синей,
            Берет любовь в полон.

            Как смерть, сильна дремота,
            Но завести охота
            Звериную семью.
            Храпя, слюнявя ветки,
            Он обнял напоследки
            Разлапушку свою.

            Еще снега округой,
            И черная лешуга
            К просонкам не зовет...
            На быстрых лыжах Федя
            Спешит силки проведать
            Пока солноворот.

            Нейдет лукавый соболь,
            Рядками ли, особо ль
            На лазах петли ставь!
            Верст сорок от становищ,
            По дебрям дух берложищ -
            С оглядкой лыжи правь.

            Прошит сугроб котами, -
            По ярам соболями
            Не бабе промышлять!
            Где пень - сума коровья,
            Следы же до логовья,-
            Там хворост лижет чадь.

            Насупился Федюша
            И ну, как выдра, слушать,
            Заглядывать в суму.
            Мережкой ловят уши,
            Как белка лапки сушит,
            Лишайник бахрому.

            Сума же кладом дразнит,
            В ней правит тихий праздник
            Басменный образок
            И с кисточкой вязейка...
            Но где же душегрейка
            И Гамаюн-платок!

            У сына Калистрата
            В глазах сугроб лобатый
            Пошел с корягой в шин.

            Она, она! .. Параня!..
            Недаром снились сани -
            За ямщика - павлин!

            "Увез мою кровинку
            К медведю на поминку!..
            Не в час родился я!"
            "Мой цветик, соболенок!.."
            А голос хрупко-звонок,
            Как подо льдом струя.

            " Параша!.. Паша!.. Паня!.."
            Лисицей на поляне
            Резвится солнопек,
            " Пророче Елисее,
            Повызволь от злодея
            Кровинку-перстенек!"

            "Я на твою божницу
             Дам бурую куницу
            И жемчугу конец!.."
            Скрепя молитвой душу,
            Прислушался Федюша:
             Храпит лесной чернец.

            Меж тем щегленок-лучик
            Прокрался на онучи,
            На Парасковьин плат,
            Погрелся у косицы, -
            Авось пошевелится,
            На крошку бросит взгляд!

            Ай, лапя по шубейке,
            Оборочусь в копейки,
            Капелью побренчу:
            То-ли, сё-ли,
            Ну-ли, что-ли, -
            Дай копеечку лучу!

            И дрогнули ресницы...
            Душа в ребро стучится...
            Жива иль не жива?
            И в кровяном прибое
            Плывет, страшнее вдвое,
            Медвежья голова.

            Потемки гуще дегтя,
            Лежат, как гребень, когти
            На девичьих сосцах.
            "Пророче Елисее,
            Повызволь от злодея", -
            Запел бубенчик-страх.

            "Я на твою божницу
            Дам с тельника златницу
            И пряник испеку!.."
            В обет смертельный веря,
            Она втишок от зверя"
            Ползет, как по ложку.

            " Параша!.. Паша! .. Паня!.."
            Знать Сирин на поляне,-
            И покатилось в лог! ..
            Взбурлила келья ревом,
            И в куколе еловом
            Над нею чернобог.
            20

            "Пророче Елисее!.."
            Топор прошел от шеи
            По становой костец.
            Захлебываясь кровью,
            Спасает Парасковью
            Неведомый боец.

            Как филин с куропаткой,
            Топтыгин в лютой схватке
            С Федюшой-плясуном! ..
            Отколь взяла отвагу,
            На ворога корягу
            Набросить хомутом?

            И бить колючей елкой
            По скулам и по холкам,
            Неистово молясь?
            Вот пошатнулся Федя, -
            Топор ушел в медведя
            От лысины - по хрясь.

            "Параша!.." " Федя!.. Сокол!.."
            "Поранен я глубоко...
            Тебя Господь упас?..
            Ох, тяжко!.." "Братец милый,
            Коль сердце не остыло,-
            Христос венчает нас!"

            "Ах, радость, радость, радость
            Пожить женатым малость...
            Того не стою я..."

            "Вот тельник из Афона,
            Вдоветь да класть поклоны
            Благослови меня!"

            "Благославляю... Паша!.."
            И стал полудня краше
            Феодор - Божий раб.
            От горести в капели
            Свои запястья ели
            Пообронили с лап.

            И кедр, раздув кадило,
            Над брачною могилой
            Запел: подаждь покой!
            А солнопек на брата
            Расшил покров богато
             Коралловой иглой.

            К невиданной находке
            Слетелись зимородки,
            Знать кудри - житный сноп.
            На них глаза супруги
            Наплавили от туги
            Горючих слез поток.

            И видела трущоба,
            Как вырос из сугроба
            Огнистый слезный крин,
            На нем с лицом  Федюши,
            Чтоб жальче было слушать,
            Малиновый павлин.

                                                              

            Усни, мой лосенок больной!
            По чумам проходит покой,
            Он мерности весла несет
            Тому, кто отчизну поет.

            Смежи своих глаз янтари,
            Еще далеко до зари,
            Лапландия кроткая спит,
            Не слышно оленьих копыт,

            Не лает голубый песец,
            От жира совеет светец,
            За кожаной дверью покой
            Стучит в колоток костяной.

            Войди и садись к очагу,
            Но только про смерть ни гу-гу!
            Пускай не приходит она
            Пока голубеет сосна,


            И трется, линяя, олень
            О теплый березовый пень!


            Покуда цветут берега,
            От пули не ноет нога.
            И пахарь за кровлю и хлеб
            Над песней от слез не ослеп.



            Не лучше ли в свой колоток
            Пришельцу потренькать часок,
            Чтоб милый лосенок янтарь
            Смежил, как в счастливую старь!

            Где бабкины спицы цвели
            Кибиткой в морозной пыли,
            Медведем, малиной, рекой
            И русской ямщицкой тоской!

            Затренькал ночной колоток.
            Усни, мой болотный цветок.
            Лапландия кроткая спит,
            Не слышно ни трав, ни ракит!

            Лишь пальцы зайченком в кустах
            Плутают в любимых кудрях,
            Да сердце - завьюженный чум -
            Тревожит таинственный шум.

            То стая фрегатов морских -
            Стихов острокрылых, живых,
            У каждого в клюве улов -
            Матросская горсть жемчугов.

            У каждого в крыльях закат,
            Чтоб рдян был поэзии сад.
            Послушай фрегатов, дитя,
            В безбрежной груди у меня!

            21

            Послушай и крепче усни.
            Уж зорче по чумам огни.
            С провидящих кротких ресниц

            Лапландия гонит ночниц,
            И дробью оленьих копыт
            Судьба в колотушку стучит.

                                                        

            ...И в горенку входил отец....
            "Поставить крест аль голубец
            По тестю Митрию, Параша?.."
            Неупиваемая чаша,
            Как ласточки звенящих лет,
            Я дал пред родиной обет
            Тебя в созвучья перелить,
            Из лосьих мыков выпрясть нить,
            Чтоб из нее сплести мережи!
            Авось любовь, как ветер свежий,
            Загонит в сети осетра,
            Арабской черни, серебра,
            Узорной яри, аксамита,
            Чем сказка русская расшита!
            Что критик и газетный плут
            Чихнув, архаикой зовут.
            Но это было! Было! Было!
            Порукой - лик нездешней силы -
            Владимирская Божья Мать!
            В ее очах Коринфа злать,
            Мемфис и пурпур Финикии
            Сквозят берестою России
            И нежной просинью вифезды
            В глухом Семеновском  уезде!
            Кто Светлояра не видал,
            Тому и схима - чертов бал!
            Но это было! Было! Было!
            Порукой образ тихокрылый
            Из радонежеских лесов!
            Его писал Андрей Рублев
            Смиренной кисточкой из белки.
            Века понатрудили стрелки,
            Чтобы измерить светлый мир,
             Черемух пробель и сапфир -
            Шести очей и крыл над чашей!
            То русской женщины Параши,
             Простой насельницы избы,
            Душа - под песенку судьбы!
            Но... многоточие - синицы,
            Без журавля пусты страницы...
            Увы... волшебный журавель
            Издох в октябрьскую метель!
            Его лодыжкою в запал
            Я книжку ... намарал,
            В ней мошкара и жуть болота.
            От птичьей желчи и помета
            Слезами отмываюсь я,
            И не сковать по мне гвоздя,
            Чтобы повесить стыд на двери!..
            В художнике, как в лицемере,
            Гнездятся тысячи личин,
            Но в кедре много ль сердцевин
            С несметною пучиной игол? -
            Таков и я!.. Мне в плач и в иго





            Громокипящий пир машин,
            И в буйном мире я один -
            Гадатель над чудесной книгой!
            Мне скажут: жизнь - стальная пасть,
            Крушит во прах народы, классы...
            Родной поэзии атласы
            Не износил Руси дудец, -
            Взгляните, полон коробец,
            Вот объярь, штоф и канифасы!
            Любуйтесь и поплачьте всласть!
            Принять, как антидора часть,
            Пригоршню слез не всякий сможет...
            Я помню лик... О Боже, Боже!
            С апрельскою березкой схожий
            Или с полосынькой льняной
            Под платом куколя и мяты,
            Или с гумном, где луч заката
            Касаток гонит на покой
            К стропилам в кровле восковой,
            Где в гнездышках пищат малютки!..
            Она любила незабудки
            И синий бархат васильков.
            В ее прирубе от цветов
            Тянуло пряником суропным,
            Как будто за лежанку копны
            Рожков, изюма, миндаля
            С неведомого корабля
            Дано повыгрузить арапам.
            Оконца синие накрапы
            И синий строгий сарафан -
            Над речкой мглица и туман,
            Моленный плат одет на кромки...
            Лишь золотом, струисто ломкий,
            Зарел Феодор Стратилат,
            Мои сегодня именины, -
            Как листопадом котловины,
            Я светлой радостью богат:
            Атласной с бисером рубашкой
            И сердоликовой букашкой
            На перстеньке - подарке тяти.
            "Не надо ль розанцев соскати,
            Аль хватит колоба с наливом?"
            Как ветерок по никлым ивам,
            На стол и брашна веял плат.
            "Обед-то ноне конопат, -
            Забыли про кулич с рогулей,
            Да именинника на стуле
            Не покачати без отца,
            Чтоб рос до пятого венца,
            А матерел, как столб запечный.
            Придется, грешнице, самой
            Повеселить приплод родной!"
            И вот сундук с резьбой насечной,
            Замок о двадцати зубцах,

            22

            В сладчайший повергая страх,
            Как рай, как терем, разверзался,
            И, жмуря смазни, появлялся
            На свет кокошник осыпной,
            За ним зарею на рябинах
            Саян и в розанах купинных
            Бухарской ткани рукава.
            Однажды в год цвели слова
            Волнистого, как травы, шина,
            И маменька, пышней павлина,
            По горенке пускалась в пляс
            Жар-птицей и лисой-огневкой,
            Пока серебряной подковкой
            Не отбивался "подзараз",
            И гаснул танец-хризопрас.
            " Ах, греховодница-умыка!
            От богородичного лика,
            Укроется ли бабий срам?!"
            И вновь сундук - суровый храм
            Скрипел железными зубами.
            Слезилась кика жемчугами,
            Бледнел, как облачко, саян.
            Однажды в год, чудесным пьян,
            Я целовал кота и прялку,

            И становилось смутно жалко
            Родимую - платок по бровь.
            Она же солнцем, вся любовь,
            Ко мне кидалась с жадной лаской:
            " Николенька, пора с указкой
            Читать славянские зады!.."
            И в кельице до синей мглицы,
            До хризопрасовой звезды,
            Цвели словесные сады.
            Пылали Цветника страницы,
            Глотал слюду струфокамил,
            И снился фараону Нил
            Из умбры, киновари, яри...
            В павлино-радужном пожаре
            Тонула мама, именины...
            Мои стихи не от перины
            И не от прели самоварной
            С грошовой выкладкой базарной,
            А от видения Мемфиса
            И золотого кипариса,
            Чьи ветви пестуют созвездья.
            В самосожженческом уезде
            Глядятся звезды в Светлояр, -
            От них мой сон и певчий дар!

                                                              

            Двенадцать снов царя Мамера
            И Соломонова пещера,
            Аврора, книга Маргарит,
            Златая Чепь и Веры Щит,
            Четвертый список белозерский,
            Иосиф Флавий - муж еврейский,
            Зерцало, Русский виноград -
            Сиречь Прохладный вертоград,
            С Воронограем Список Вед,
            Из Лхасы Шолковую книгу,
            И Гороскоп - Будды веригу
            Я прочитал в пятнадцать лет -
            Скитов и келий самоцвет.
            И вот от Кеми до Афона
            Пошли малиновые звоны,
            Что на водах у Покрова
            Растет Адамова трава.
            Кто от живого злака вкусит -
            Найдет зарочный перстень Руси,
            Его Тишайший Алексей
            В палатах и среди полей
            Носил на пальце безымянном;
            Унесен кречетом буланым
            С миропомазаной руки,
            Он теплит в топях огоньки,
            Но лишь Адамовой травой
            Закликать сокола домой!
            И что у Клюевой Прасковьи
            Цветок в тесовом изголовьи,
            Недаром первенец сынок
            Нашел курганный котелок
            С новогородскими рублями
            И с аравийскими крестами,
            При них, как жар, епистолия,



            Гласит - чем кончится Россия!
            На слухи - щокоты сорочьи
            У василька тускнели очи,
            Полоска куколя и льна
            Бывала трепетно бледна.
            " Николенька, на нас мережи
            Плетутся лапою медвежьей!
            Китайские несториане
            В поморском северном тумане
            Нашли улыбчивый цветок,
            И метят на тебя, дружок!
            Кричит орлица Валаама,
            Из звездоликой Лхасы Лама
            В леса наводит изумруд...
            Крадутся в гагачий закут
            Скопцы с дамасскими ножами!..
            Ах, не веселыми руками
            Я отдаю тебя в затвор -
            Под соловецкий омофор!
            Открою завтра же калитку
            На ободворные зады,
            Пускай до утренней звезды
            Входящий вынесет по свитку -
            На это доки бегуны!"
            И вот под оловом луны,
            В глухой бревенчатый тайник
            Сошелся непоседный лик:
            Старик со шрамом, как просека,
            И с бородой Максима Грека,
            В веригах богатырь-мужик,
            Детина - поводырь калик
            По прозвищу Оленьи Ноги,
            Что ходят в пуще без дороги,
            И баба с лестовкой буддийской.

            23

            От Пустозерска и до Бийска,
            И от Хвалыни на Багдад
            Течет невидимый Ефрат, -
            Его бесплотным кораблям
            Притины - Китеж и Сиам.

            Златая отрасль Аввакума,
            Чтоб не поднять в хоромах шума,
            Одела заячьи коты,
            И крест великой маяты,
            Который с прадедом горел
            И под золой заматорел, -
            По тайникам, по срубам келий,
            Пред ним сердца, как свечи, рдели.

            "Отцам, собратиям и сестрам,
            Христовым трудникам, невестам,
            Любви и веры адамантам,
            Сребра разженного талантам,
            Орлам ретивым пренебесным,
            Пустынным скименам безвестным
            Лев грома в духе говорит,
            Что от диавольских копыт
            Болеет мать земля сырая,
            И от Норвеги до Китая
            Железный демон тризну правит!
            К дувану адскому, не к славе,

            Ведут Петровские пути! ..
            В церковной мертвенной груди
            Гнездится змей девятиглавый...
            Се Лев радельцам веры правой
            Велит собраться на собор -
            Тропой, через Вороний бор,
            К Денисову кресту и дале
            На Утоли Моя Печали! ..
            А на собор пресветлый просим
            Макария - с Алтая лося,
            От Белой пагоды Дракона,
            Агата - столпника с Афона,
            С Ветлуги деву Елпатею,
            От суфиев - Абаза-змея,
             Да от рязанских кораблей
            Чету пречистых Голубей,
            Еще Секиру от скопцов! ..
            Поморских братий и отцов,
            Как ель, цветущих недалеко,
            Мы известим особь сорокой!"
            Так мамины гласили свитки -
            Громов никейских пережитки.
            Земным поклоном бегуны
            Почтили отзвуки струны
            Узорной корсунской псалтыри,
            Чтоб разнести по русской шири,
            Как вьюга, искры серебра
            От пустозерского костра. *
                                            .

                                                            _________

            Денисов крест с Вороньим бором
            Стоят, как воины дозором,
            Где тропы сходятся узлом.
            Здесь некогда живым костром,
            Белее ледовитых пен,
            Две тысячи отцов и жен
            Пристали к берегу Христову.



            Не скудному мирскому слову
            Узорить отчие гроба,
            Пока архангела труба
            Не воззовет их к веси новой,
            Где кедром в роще бирюзовой
            Доспеет русская судьба .

                                                            

            Денисов крест - потайный знак,
            Что есть заклятый буерак,
            Что сорок верст зыбучих мхов
            Подземной храмины покров.
            В нее, по цвету костяники,
            Стеклись взыскующие лики:
            Скопец-Секира и Халдей,
            Двенадцать вещих медведей
            С Макарием - лесным Христом,
            Над чьим смиренным клобуком
            Язык огня из хризолита,
            И Елпатея - риза скита
            Из омофорных подоплек -
            Все объявились в час и срок.



            В подземной горнице, как в чаше,
            Незримым опахалом машет
            И улыбается слюда -
            Окаменелая вода
            Со стен, где олова прослои
            И скопы золота, как рои,
            По ульям кварца залегли,-
            То груди Матери-земли
            Удоем вспенили родник.
            Недаром керженский мужик,
            Поморец и бегун от Оби
            Так величавы в бедном гробе.
            "Образ есть неизреченной славы",-
            Поют над ними крыльев сплавы,
            ___________________________
            

            24

            Очей, улыбок, снежных лилий.
            В их бороды из древних былей
            Упали башни городов,
            Как в озеро зубцы лесов.
            И в саванах, по мхам олени, -
            Блуждают сонмы поколений
            От Вавилона и до Выга...
            Цвети, таинственная книга
            Призоров чарых и метелей,
            Быть может, в праздник новоселий
            Кудрявый внук в твои разливы
            Забросит невод глаз пытливых,
            Чтоб выловить колдунью рыбу -
            Певучеротую улыбу!
            Но ты, железный вороненок,
            Кому свирель лесных просонок
            Невнятна, как ежу купава,
            Не прилетай к узорным травам,
            Оне обожжены грозой -
            России крестною слезой!
            И ты, кровавый, злобный ящер,
            Кому убийство песни слаще
            И кровь дурманнее вина,
            Не для тебя стихов весна,
            Где под ольхою, в пестрой зыбке
            Роятся иволги-улыбки,
            И ель смолистой едкой титькой
            Поит Аленушку с Микиткой
            (То бишь, Федюшу с Парасковьей.
            К чему приводит цветословье!)

            Собор пресветлый вел Макарий,
            Весь в хризолитовом пожаре,
            И с ним апостолы-медведи -
            В убрусах из закатной меди,
            Венцы нездешней филиграни.
            "Отцы и сестры, на Уране
            Меч указует судный час,
            Разодран сакоса атлас,
            И веред на церковной плоти,
            Как лось, увязнувший в болоте,
            Смердящим оводом клокочет.
            Смежила солнечные очи
            София на семи столпах.
            И сатана в мужицких снах
            Пасет быков железнорогих.
            Полесья наши, нивы, логи
            Ад истощает ясаком,-
            Удавленника языком
            Он прозывается машиной! ..
            (Слышатся удары адского молота,
            храмина содрогается,
            слюда точит слезы, колчеданы
            обливаются кровью.)
            За остяка, араба, финна
            Пред вечным светом Русь порука -
            Ее пожрет стальная щука!
            И зарный цвет во мгле увянет,
            Пока на яростном Уране
            Приюта Сирин не совьет,
            Чтоб славить Крест и новый род,
            Поправший смертью черный ад!
            И будет Русь, как светлый сад,
            Где заступ с мачехой могилой,
            Как сторож полночью унылой,

            Не зазывает в колотушку
            Гостей на горькую пирушку!
            Нам адский молот ворожит,
            Что сгибнет бархат, ал и рыт,
            И в русский рай, где кот баюн,
            Стучатся с голодом колтун.
            И в красном саване пришлец,
            Ему фонарь возжет мертвец.
            А в плошку  вытопили жир
            С могильным аспидом вампир...
            О горе, горе! Вижу я
            В огне родимые поля, -
            Душа гумна, душа избы,
            Посева, жатвы, бороньбы,
            Отлетным стонет журавлем! ..
            Убита мать, разграблен дом,
            И сын злодей на пепелище
            Приюта милого не сыщет,
            Как зачумленный волк без стаи!..
            Но нерушимы Гималаи -
            Блаженных сеней покрывало.
            Под океан, тропинкой малой,
            Отбудем мы в алмазный город,
            Где роковой не слышен молот,
            Не полыхает саван злой,
            Туда жемчужною тропой
            К святым собратиям в соседи
            Нас поведут отцы-медведи!"
            Собор ответствовал: аминь! -
            Макарию, с Алтая лосю.
            Абаз поднялся, смугл, как осень
            В тигриных зарослях Памира,
            В его руках сияла лира,
            И цвет одежд был снежно синь.

            Как полевой тысячецвет
            Звенит, подругу опыляя,
            Так лира чарая, чужая,
            Запела горлицей из рая
            Медвежьей мудрости в ответ:
            "От розы и змеи рожден,
            Я помню сладостный Сарон
            И голубой Генисарет,
            Где несмываем легкий след
            Стопы прекраснейшего мужа -
            По нем струна рыдать досужа!
            Ему в пастушеском Харране
            Передо мной дано заране
            Горящим тернием цвести, -

            Не потому ли у Абаза
            Сосцы - две розы из Шираза
            И пламя терпкое в кости?!
            Велик Сиам и древни Хмеры,
            Порфирный Сива пьет луну
            И видит Пермскую весну
            Из глубины своей пещеры.
            Цветет береста, лыко, прель,
            В смолистых иглах муравейник,
            И внуку дедушка-затейник
            Из древесины свил свирель.
            Туру-ру-ру! Пасись, олень,
            Рядись, земля, в янтарь и ситцы.
            Но не в березовый златень
            Родятся матереубийцы!

            25

            Есть месяц жадных волчьих стай,
            Погонь и хохотов совиных,
            Когда на пастбищах ослиных
            С бодягой пляшет молочай.
            Тогда у матери родящей
            Змея вселяется в приплод,
            И в светлый мир приходит кот,
            Лобато-рыжий и смердящий.
            На роженичное мяу
            Ад вышлет нянюшку - змею
            Питать дитя полынным жалом,
            И под неслышным покрывалом
            Котенка выхолит рогатый...
            Он народился вороватый,
            С нетопырем заместо сердца,
            Железо - ребра, сталь - коленцы,
            Убийца матери великой! .."

            И блюдом с алой земляникой
            Оборотилась лира с певчим -
            Все причастились телом вещим
            И кровью сладостно певучей.
            Меж тем с базальтовых излучин,
            Хрустальный колоколец в горле
            (Ее с икон недавно стерли),
            Монисто из рублей хазарских, -
            Запела птица рощ цесарских:

            " К нам вести горькие пришли,
            Что зыбь Арала в мертвой тине,
            Что редки аисты на Украине,
            Моздокские не звонки ковыли,
            И в светлой Саровской пустыне
            Скрипят подземные рули!

            К нам тучи вести занесли,
            Что Волга синяя мелеет,
            И жгут по Керженцу злодеи
            Зеленохвойные кремли,
            Что нивы суздальские, тлея,
            Родят лишайник да комли!

            Нас окликают журавли
            Прилетной тягою в последки,
            И сгибли зябликов наседки
            От колтуна и жадной тли,
            Лишь сыроежкам многолетки
            Хрипят мохнатые шмели!

            К нам вести черные пришли,
            Что больше нет родной земли,
            Как нет черемух в октябре,
            Когда потемки на дворе
            Считают сердце колуном,
            Чтобы согреть продрогший дом,
            Но не послушны колуну,
            Поленья воют на луну.
            И больно сердцу замирать,
            А в доме друг, седая мать! ..
            Ах, страшно песню распинать!

            Нам вести душу обожгли,
            Что больше нет родной земли,
            Что зыбь Арала в мертвой тине,

            Замолк Грицько на Украине,
            И Север - лебедь ледяной
            Истек бездомною волной,
            Оповещая корабли,
            Что больше нет родной земли!"

            Разбился бубенец хрустальный,
            И как над мисой поминальной,
            Сединами поникли старцы.
            Бураном перекрылись кварцы,
            И тихо плакала слюда -
            Окаменелая вода.
            А маменька и Елпатея
            От половчанина-злодея
            Оборонялись силой крестной.
            Но вот из рощи пренебесной
            В тайник дохнуло фимиамом,
            И ясно зримы храм за храмом,
            Как гуси по излуке синей,
            Над беломорскою пустыней
            Святыни русские вспарили,
            Все в лалах, яхонтах, берилле:
            Егорий ладожский, София,
            Спас на Бору, Антоний с Сии
            И с Верхотурья Симеон,
            Нередицы в атласном корзне
            Четою брачною и в розне
            Текли и таяли, как сон.
            И золотой прощальный звон
            Поил, как грудью, напоследки
            Озера, камни, травы, ветки,
            Малиновок в дупле корявом...
            Прощайте, возопил собор,
            Святая Русь отходит к славам,
            К заливам светлым и купавам
            Под мирликийский омофор!
            Вот пронеслись, как парус, Кижи -
            Олонецкая купина,
            И всех приземистей и ниже,
            Кого, как челку, кедры лижут,
            Чтоб не ушла от них она,
            Проплыл Покров, как пелена,
            Расшитая жемчужным стёгом.
            К отлетным выспренним дорогам
            Мы долго простирали руки...
            "Беру Владычицу в поруки,
            Что не покину я тебя,
            О Русь, о горлица моя!.." -
            Рыдала дева Елпатея.
            "Пусть у диавола и змея
            В железной кише таин тьма,-
            Моя сиротская сума
            Благоуханнее Шираза.
            В подземном граде из алмаза
            Березке ль керженской цвести?
            Садовник вечный, обрати
            Меня в убогую былинку,
            Чтобы не в сыть на сиротинку
            Овце камолой набрести!"
            И голос был: "Да будет тако!"
            И полевым плакучим маком
            Оборотило Елпатею, -
            Его не скосят, не посеют
            За горечь девичьих слезинок,
            Пока для злаков и былинок

            26

            Приходит лекарем апрель...
            "Проснись, Николенька, кудель
            Уже допрялася по спицу!.."
            Гляжу, домашние все лица,
            И в горенку от заряницы
            Летят малиновки, касатки,
            И сказка из сулейки сладкой
            Меня поит цветистым суслом...
            Готов наш ужин, крепко взгусло
            В лесном чумазом котелке,
            Но не лазурно на реке,
            Пока не полноводно русло.

            Так я лишь в сорок страдных лет
            Даю за родину ответ,
            Что распознал ее ракиты
            И месяц, ложкою изрытый,
            Пирог румяный на отжинки -
            Месопотамии поминки,
            И что сады Александрии
            Цвели предчувствием России!


            Усни, дитя, забыв гоненье,
             Пока вскипает песнопенье!

                                                              

            У лосенка моего
            Нет копытца одного.
            Где ты, милое копытце? -
            Дано облачку напиться.

            Звонок ковшик золотой,
            Полон солнечной водой,
            А на дне резвится рыбка,
            Предрассветная улыбка.

            Скоро розовый хромуша
            Задудит: дед, дай покушать!
            И хоть беден котелок,
            Да зато горяч кусок!

            На заедку сизый лось
            Выпьет душу - ягод гроздь.
            Будет в чуме жить душа,
            Веретёнцем верезжа.



            Чтобы пряла эскимоска
            Из крапивы нитку лоско +
            Сказку вьюжную про нас
            С ярким инеем прикрас:

            Жил да был медвежий дед,
            Самый вещий самоед,
            С ним серебряный лосенок,
            От черемухи ребенок.

            Знать, черемуха-девица +
            Заревая рукавица,
            Заняла красы у шубы
            И родился лось голубый!

            Золоченые копытца!..
            Сказка длится, длится, длится!
            Села ближе к очагу +
            Я, мол, клад устерегу!

                                     

                           Клад ты мой цареградский -
                           Песня - лапоть бурлацкий,
                           Расписная волжская беляна,
                           Убаюкала царевича Романа,
                           Распрекрасную зазнобу - Василису, -
                           Полонит их ворог котобрысый!
                           Аксамиты, объяри разграбит,
                           Чистоту лебяжью распохабит.
                           Приволочит красоту на рынок:
                           За косушку - груди-пара свинок,
                           А за шкалик - очи-сине море,
                           Маргариты, зерна на уборе!
                           За алтын - в рублях арабских косы,
                           Песню-сокола, плеч снежные заносы,
                           На закуску сердце-рыбник свежий,
                           Глубже звезд, певучей заонежий!
                           Ах, ты клад заклятый, огнепальный,
                           Стал ты шлюхой пьяной да охальной,
                           Ворон, пес ли - всяк тебя облает:
                           "В октябре родилось чучело, не в мае..."
                                Аржаное мое чучело,
                                Что тебя замучило?
                                Солоду, гречихе да гороху
                                Без тебя бездомно, дюже плохо.
                           Жило ты в домашности - печь с развалом,
                           Сермяжное, овчинное, лаптем щи хлебало,

            27

                           А щи-те костромские, ядреные,
                           Котлы-те черемисиной долбленые,
                           А полати-те - пазуха теплущая,
                           А баба-те гладкая, радущая,
                           А Бог-те в углу с хлебной милостью,
                           Борода, как стог, глаза с разливностью,
                           По разливам, по заглазьям, лукоморьям
                           В светлый Град проложен путь Егорьем.
                           Тем бы волоком доступить околицы,
                           Вышли бы устрет все богородицы.
                           Семиозерная, Толгская, Запечная,
                           Нерушимая Стена, Звездотечная,
                           Сладкое Лобзание, Надежда Ненадежных,
                           Спасение На Водах безбрежных,
                           Узорошительница, Споручница Грешных,
                           Умягчение Злых Сердец кромешных,
                           Спорительница с манным коробом,
                           Повышли бык Федоре целым городом.
                           Мол, кровинушка наша, Федора,
                           Ждет тебя Микола у собора,
                           Петр, Алексий, Иона, -
                           Для тебя сошли они с иконы.
                           Сергий с Пересветом да Ослябей
                           Не помянут твоей дурости бабьей.
                           Варвара, Парасковья-пятница
                           С чашой, что вовек не убавится,
                           Ефросинья - из Полоцка письмовница,
                           А за ними вся небесная конница!
                           Да не сподобил Господь, чтобы чучело
                           Купиною розвальни навьючило,
                           Напустил змею котобрысую
                           На беляну с распрекрасной Василисою.
                           А и стали красоту пытать-крестовать:
                           Ты ли заря, всем зарницам мать?
                           Отвечала краса: Да!
                           Тут ниспала полынная звезда, -
                           Стали воды и воздухи желчью,
                           Осмердили жизнь человечью.
                           А и будет Русь безулыбной,
                           Стороной нептичной и нерыбной!
                           Взяли красоту в зубы да пилы:
                           Ты ли плачешь чайкой белокрылой?
                           Отвечала невеста: Да! ..
                           Тут пошли огнем города -
                           Дудя на волчьих свирелях,
                           Закрутились бесы в метелях,
                           Верхом на черепе Верефер,
                           Молот в когтях против сил и вер:
                           "Стань-ка, Русь, барабанной шкурой,
                           Дескать, была дубовою дурой,
                           Верила в малиновые звоны,
                           В ясли с младенцем да в месяц посконный!"
                           Томили деву черным бесчестьем -
                           Ты ли по валдайским безвестьям
                           Рыдала бубенцом поддужным
                           И фатой метельной, перстнем вьюжным
                           Обручилась с Финистом залетным?
                           И калымом сукам подворотным
                           Ярославне выкололи очи...
                           Ой, Каял-река! Ой, грай сорочий!
                           Ой, бебрян рукав! Ой, раны княжьи!

            Гляжу: на материнской пряже
            Горит купальский светлячок -
            Его бы в брачный перстенек

            Или в иконную репейку.
            Вот переполз на душегрейку
            И таять стал... Слеза родимой

            28

            Сберется пчелкою незримой,
            Чтоб в божьем улье каплей меда
            Благоухать за жизнь народа -
            От матери за мать златница!..
            " Николенька, тебе синица
            Нащебетала лапотки
            И легкий путь на Соловки
            К отцу Савватию с Зосимой,
            Чтоб адамантовою схимой
            Тебя укрыть от вражьей сети!
            Пройдет немного зим, пролетий,
            И для меня сошьют коты -
            Идти в селенья красоты,
            Кувшинке к светлости озер,-
            Так кличет лебедем - собор,
            И семилетняя разлука -
            За прялкой зимняя докука,
            Лишь сердца сладостный порез,-
            Христос воскрес! Христос воскрес!
            Запомни, дитятко, годину,
            Как белоцветную калину, -
            Твою невесту под окном,
            Что я усну в калинов цвет
            Чрез семь плакучих легких лет
            Невозмутимым гробным сном!
            Я не страшусь могильной кельи,
            Но жалко ивовой свирели
            И колокольцев за рекой!

            Тебе дается завещанье,
            Чтоб мира божьего сиянье
            Ты черпал горсткой золотой,
            Любил рублевские заветы,
            Как петел синие рассветы
            Иль пяльцы девичья игла:
            Красотоделатель Савватий
            На голубом небесном плате
            Не шьет совиного крыла!
            Поморью любы души-чайки,
            Как печь беленая хозяйке,
            Оне приветны и моржу..."
            "Родимая, ужель последний
            Я за твоей стою обедней
            И святцы красные твержу?"
            "Уже пятнадцать миновало,
            У лося огрубело сало,
            А ты досель игрок в лапту,-
            Пора и пострадать немного
            За Русь, за дебренского Бога
            В суровом Анзерском скиту!
            Там старцы Никона новиной,
            Как вербу белую осиной,
            Украдкой застят древний чин.
            Вот почему старообрядцы
            Елиазаровские святцы
            Не отличают от старин!"

                                                                   
        "Преподобне отче Елиазаре,
        моли Бога о нас!"
        И так пятьсот кукушьих раз
        Иль иволги свирельних плачей.
        Но послушанье меда паче,
        Белей подснежников лесных.
        "Скиту поружен, как жених
        Иль колоб алый, земляничный,
        Николенька сладкоязычный,
        Зело прилежный ко триоди.
        Уж в черном лапотном народе
        Гагаркою звенит молва,
        Что Иоанова глава
        Явила отрочати чуда
        И кровью кануло на блюдо".
        Так обо мне отец Никита
        Оповестил архимандрита.
        Игумен душ, лесных скитов,
        Где мерен хвойный часослов,
        Весь борода, клобук да посох,
        Осенним стогом на покосах
        Прошелестел: "Зело, зело! ..
        Покуль бесовское крыло
        Не смыло злата с отрочати,
        Пусть поначалится Савватий!
        У схимника теплы полати
        И чудотворны сухари,
        А квас-от - солод от зари,
        А лестовки - семужьи зерны,
        А Спас-от ярый, тайновзорный!
        Опосле Мишка-балагур,
        Хоть косолап и чернобур,
        Зато, как азбука живая,


        Научит восходить до рая!"
        Честному Авве боле сотни,
        Он сизобрад, как пух болотный,
        С заливами лазурных глаз,
        Где мягкий зыблется атлас,
        И помавают тростники -
        Сюда не помыслов чирки,
        А нежный лебедь прилетает
        И берег вежд крылом ласкает,
        Чтоб золотилися пески.
        Кто видел речку на бору,
        Глубокую, с водою вкусной,
        С игрою струй прозрачно  грустной,
        Как след резца по серебру, -
        Она пригоршней на юру
        Сосновой яри почерпнула
        И вновь, чураясь шири, гула,
        Лобзает светлую сестру -
        Молчание корней, прогалов...
        Лишь звезд высоких покрывало
        Над нею ткется невозбранно -
        Таков, вечерне осиянный,
        И древний схимник Савватий.
        К нему с небесных византий
        Являлся житель чудодейный,
        Как одуванчик легковейный,
        С лотком оладий, калачей,
        Похожих на озерный месяц
        Косым прозрачным пирожком,
        И звал в нерукотворный дом
        От мочежин и перелесиц.
        "Погодь маленько, паренек,
        Пока доспеет лапоток

        29

        И заживет у мишки ухо,
        Его разъела вошь да муха,
        Да выбродит в лубянке квас".
        И с той поры ущербный лапоть
        Не устает берестой капать,
        Медведь развел на шубе улей,
        А квас зарницею в июле
        То искрится, то крепнет дюже, .
        Святой же брезжит, не остужен,
        Речной лазурной глубиной,
        И сруб с колодой гробовой
        Напрасно ждет мощей нетленных.
        Как хорошо в смолисто-пенных
        И в строгих северных лесах!
        " Подъязик ты, а не монах,
        Иль под корягой ерш вилавый!
        Послушай, молятся ли травы,
        Благословясь ли снегири
        Клюют в кормушке сухари?
        Как у топтыгина с ушами?.."
        И было в келье мне, как в храме,
        Как в тайной завязи зерну...
        "Ну, подплывай, мой ерш, к окну!
        Я покажу тебе цветулю!.." -
        И Авва, взяв сухую дулю,
        Тихонько дул на кожуру.
        И чудо, дуля, как хомяк,
        От зимней дремы воскресала,
        Рождала листья, цвет, кору
        И деревцем в ручей проталый
        Гляделося в слюдяный мрак,
        Меж тем, как вечной жизни знак,
        В дупельце пестрая синичка,
        Сложив янтарное яичко,
        Звенела бисерным органцем...
        Обожжен страхом и румянцем,
        Я целовал у старца ряску
        И преподобный локоток.
        " Плыви, ершонок, на восток
        Дивиться на сорочью сказку.
        Она с далекого Кавказья
        На Соловки летит с оказьей,
        С письмом от столпника Агапа,
        А чтоб беркут гонца не сцапал,
        На грудку, яхонтом пылая,
        Надета сетка золотая -
        В такой одежине сороку
        Не закогтит ни вран, ни сокол.
        Перекрестясь, воззрись в печурку, -
        Авось закличешь балагурку!
        Ау! Ау! Сорока, где ты?"
        Гляжу, предутрием одеты,
        Горища, лысиной до тучи,
        И столп ступенчатый у кручи,
        Вершина - русским голубцом,
        Цветет отечесним крестом.
        На подоконнике сорока,
        Зеленый хвост и волоока,
        Пылает яхонтом кольчуга.
        На Соловки примчаться с юга -
        Пот птичий и гусиной стае!..
        Вот поднялась, в тумане тая,
        Скатилась звездочкою в дол...
        "Ох, батюшка, летит орел!.."
        Но вестник плещет против солнца,

        И лучик, кольче веретенца,
        Пугает страшного орла...
        Вот день, закаты, снова мгла.
        Клубок летучий ближе, ближе,
        Уже полощется, где Кижи,
        Онего, синий Палеостров
        И  Кемский берег нерпой пестрой.
        Сюда!.. Сюда!.. "Чир-чир! Чок-чок!"
        " Встречай туркиню, голубок!"
        И схимник поднимал заслонец.
        Не от молитвенных бессонниц,
        Постов, вериг семифунтовых,
        Я пил из ковшиков еловых
        Нездешних зорь живое пиво,-
        Есть Бог и для сороки сивой!
        Что ковш, то год... Четыре... Пять...
        И бледной голубикой мать
        Цвела в прогалине душевной.
        Топтыгин шубою пригревной
        Неясный растоплял озноб...
        Откуда он - спорынный сноп
        На ниве, вспаханной крылами
         Пустынных ангелов и зорь?
        Есть горе -  сом и короб - горь.
        Одно, как заводи, зрачки
        Лопатой плавников взрывает,
        Седому короб не с руки,
        А юный горе отряхает,
        Как тину резвая казарка,
        Но есть зловещая знахарка
        С гнилым дуплом заместо рта,
        Чьи заклинания - песта
        В ночном помоле стук унылый,
        В нем плаха, скрежеты, могилы,
        На трупе слизней черный ужин! ..
        Я помню месяц неуклюжий
        Верхом на ели бородатой
        И по козлиному рогатой,
        Он кровью красил перевал.
        Затворник, бледный, как опал,
        В оправе схимы вороненой,
        Тягчайше плакал пред иконой
        Под колокольный зык в сутёмы.
        А с неба низвергались ломы,
        Серпы, рогатины, кирьги...
        Какие тайные враги
        Страшны лазурной благостыне?
        "Узнай, лосенок, что отныне
         Затворены небес заставы,
        И ад свирепою облавой,
        Как волк на выводок олений,
        Идет для ран и заколений
        На Русь, на Брест необоримый.
        Уж отлетели херувимы
        От нив и человечьих гнезд,
        И никнет колосом средь звезд,
        Терновой кровью истекая,
        Звезда монарха Николая, -
        Златницей срежется она
        Для судной жатвы и гумна!
        Чу! Бесы мельницей стучат,
        Песты размалывают души,-
        И сестрин терем ворог-брат
        Под жалкий плач дуваном рушит,
        Уж радонежеских лампад

        30

        Тускнеют перлы, зори глуше!
        Я вижу белую Москву
        Простоволосою гуленой,
        Ее малиновые звоны
        Родят чудовищ на яву,
        И чудотворные иконы
        Не опаляют татарву!"

        "Безбожие свиной хребет
        О звезды утренние чешет,
        И в зыбуны косматый леший
        Народ развенчанный ведет,
        Никола наг, Егорий пеший
        Стоят у китежских ворот!
        Деревня в пазухе овчинной,
        Вскормившая судьбу-змею,
        Свивает мертвую петлю
        И под зарею пестрядинной -
        Как под иудиной осиной,
        Клянет питомицу свою!

        О Русь! О солнечная мати!
        Ты плачешь роем едких ос,
        И речкой, парусом берез
        Еще вздыхаешь на закате.
        Но позабыл о Коловрате
        Твой костромич и белоросс!

        В шатре Батыя мертвый витязь,
        Дремуч и скорбен бор ресниц,

        Не счесть ударов от сулиц,
        От копий на рязанской свите.
        Но дивен Спас! Змею копытя,
        За нас, пред ханом павших ниц,
        Егорий вздыбит на граните
        Наследье скифских кобылиц!"

        Так плакал схимник Савватий!
        И зверь, печалуясь о брате,
        Лизал слезинки на полу.
        И в смокве плакала синичка,
        Уж без янтарного яичка,
        Навек обручена дуплу -
        Необоримому острогу...
        Ах, взвиться б жаворонком к Богу!
        Душа моя, проснись, что спишь! ..
        Но месяц показал нам шиш,
        Грозя кровавыми рогами, -
        И я затрепетал по маме,
        О сундуке, где Еруслан
        Дозорит сполох-сарафан,
        Галченком, в двадцать крепких лет..
        Прощай, мой пестун, бурый дед!
        Дай лапу в бодожок дорожный! ..
        И спрятав когти, осторожно,
        Топтыгин обнимал меня,
        И слезы, как смола из пня,
        Катились по щекам бурнастым...
        Идут кривым тюленьим ластам
        Мои словесные браслеты! ..

                                                              

            На куполах живут рассветы,
            Ночам - колокола - светелка,
            Оне стрижами, как иголкой,
            Под ними штопают шугаи.
            Но лишь дойдет игла до края,
            Предутрие старух сметает
            Пушистой розовой метлой,
            И ангел ковшик золотой
            С   румяною зарничной брагой
            Подносит колоколу Благо.
            Опосле Лебедю, Сиону -
            Для чистоты святого звона.
            Колоколам есть имена.
            О том вещают письмена
            И годы светлого рожденья,
            Чтобы роили поколенья
            Узорных сиринов в ушах
            Дырявым штопалкам на страх!
            Качает Лебедя звонарь,
            И мягко вздрагивает хмарь,
            Как на карельских гуслях жилы.
            То Лебедь - звон золотокрылый!
            Он в перьях носит бубенцы,
            Жалеек, дудочек ларцы.
            А клюв и лапки из малины,
            И где плывет, там цвет кувшинный
            Алеет с ягодой звончатой.
            Недаром за двоперстной хатой,
            Таяся, ликом на восток,
            Зорит малиновый садок -



            Для девичьей души услада.
            Пока Ильинская лампада
            В моленной теплет огонек,
            И в лыке облачном пророк
            Милотью плещет Елисею,
            Сама себя стыдясь и млея,
            За первой ягодкой - обновой
            Идет невестою Христовой
            Дочь древлей веры и креста.
            И трижды прошептав "Достойно",
            Купает в пурпуре уста,
            Чтоб слаже была красота!
            Сион же парусом спокойно,
            Из медной заводи своей,
            Без зорких кормчих, якорей,
            Выходит в океан небесный,
            И грудь напружа, льет глаголы,
            Чтоб слышали холмы и долы,
            Что Богородице полесной
            Приносят иноки дары
            И протопопы осетры,
            Тресковый род, сигов дворы
            Обедню служат по Сиону.
            Во Благо клонятся к канону
            И на отход души блаженной,
            Чтоб гусем или сайкой нежной
            Летела чистая к Николе,
            Опосле в сельдяное поле
            Отведать рыбки да икрицы...
            Есть в океане водяницы,

            З1

            Княжны мариские, царицы,
            Их ледяные города
            Живой не видел никогда,
            Лишь мертвецы лопарской крови
            Там обретают снедь и кровы,
            Оленей, псов по горностаям, -
            Что поморяне кличут раем;
            Вот почему мужик ловецкий,
            Скуластый инок соловецкий
            По смерти птицами слывут
            С весенней тягой в изумруд,
            В зеленый жемчуг эскимосский,
            Им крылья - гробовые доски,
            А саван уподоблен перьям
            Лететь к божаткам и деверьям,
            Как чайкам, в голубые чумы.
            Колоколам созвучны думы
            Далеких княжичей мариских,
            Оне на плитах ассирийских
            Живут доселе - птицы те же,
            Оленьи матки, сыр и вежи!

            Усни, дитя! Колокола
            В мои сказанья ночь вплела,
            Но чайка-утро скоро, скоро
            Посеребрит крылом озера!

            Твой дед тенёта доплетет,
            Утиный хитрый перемет,

            Чтобы увесистый гусак
            Порезал шею натощак

            О сыромятную лесу,
            Иль заманил в капкан лису
            На шапку добрый лесовик...
            Не то забормотал старик!


            Колокола... Колокола...
            И саван с гробом - два крыла!
            Уж пятьдесят прошло с тех пор,
            Как за ресницей жил бобер,
            Любовь ревниво зазирая,
            И искры с шубки отряхая,
            Жила куница над губой,
            Но все прошло с лихой судьбой!


            Не то старик забормотал!
            Подброшу хвороста в чувал
            И с забиякой огонькам
            Спою акафист о былом!


            Как жила Русь, молилась мать,
            Умея скорби расшивать
            Шелками сказок, ярью слов
            Под звон святых колоколов!

                                                              

            В калигах и в посконной рясе,
            В пузатом сумском тарантасе,
            От хмурой Колы на Крякву
            Я пробирался к Покрову,
            Что на лебяжьих перепутьях.
            Поземок-ветер в палых прутьях
            Запутался крылом тетерьим,
            По избам Домнам и Лукерьям
            Мерещатся медвежьи сны,
            Как будто зубы у луны,
            И полиняли пестрядины
            У непокладистой Арины, -
            Крамольницу карает Влас...
            Что ал на штофнике атлас
            У Настеньки, купецкой дщери,
            И бык подземный на Печере,
            Знать, к неулову берег рушит,
            Что глухариные кладуши
            В осоке вывели цыплят -
            К полесной гари... "Эй, Кондрат,
            Отложь натруженые возжи,
            И бороду - каурый стог
            Развей по ветру вдоль дорог!.."
            "С никонианцем нам не гоже..."
            "Скажи, Кондратушко, давно ли
            Помор кручинится недолей?
            И плат по брови поморянке
            Какие сулят лихоманки?
            Святая наша сторона,
            Чай, не едала толокна
            Не расписной, не красной ложкой
            И без повойницы расплошкой



            У нас не видывана баба! .."
            "Никонианцы - нам расслаба!"
            И вновь ныряет тарантас -
            Затертый хвоями баркас.
            Но что за блеск в еловой клети?
            Не лесовик ли сушит сети,
            Не крест ли меж рогов лосиных,
            Или кобыл золотоспинных
            Пасет полудник, гривы чешет?
            То вырубок седые плеши
            В щетине рудо-желтых пней!
            Вон обезглавлен иерей -
            Сосна в растерзанной фелони,
            Вон сучьев пади, славно кони
            Забросили копыта в синь.
            Березынька - краса пустынь.
            Она пошла к ручью с ведерцем
            И перерублена по сердце,
            В криницу обронила душу.
            Укрой, Владычица, горюшу
            Безбольным милосердным платом! ..
            Вон ель - крестом с Петром распятым
            Вниз головой - брада на ветре...
            Ольха рыдает: Петре! Петре!
            Вон кедр - поверженный орел
            В смертельной муке взрыл когтями
            Лесное чрево и зрачками,
            Казалось, жжет небесный дол,
            Где непогодный мглистый вол
            Развил рога, как судный свиток.
            Из волчьих лазов голь калиток,

            32

            Настигло лихо мать-пустыню,
            И кто ограбил бора скрыню,-
            Златницы, бисеры и смазни,
            Злодей и печенег по казни, -
            Скажи, земляк!.. И вдруг Кондратий,
            Как воин булавой на рати,
            В прогалы указал кнутом:
            "Знать ён, с кукуйским языком!"
            Гляжу - подобие сыча,
            И в шапке бабе до плеча,
            Треногую наводит трубку
            На страстнотерпную порубку.
            Так вот он, вражий поселенец,
            Козява, короед и немец,
            Что комаром в лесном рожке
            Зовет к убийству и тоске!
            Он - в лапу мишкину заноза,
            Савватию - мирские слезы,
            Подземный молот для собора! ..
            И солью перекрыло взоры,
            Мои, ямщицкие Кондрата,
            Где версты, вьюги, перекаты,
            Судьба - бубенчик, хмель, ночлеги...
            "Эх, не белы снежки - да снеги!.."
            Так сорок поприщ пели мы -
            Колодники в окно тюрьмы,
            В последний раз целуя солнце.
            И нам рыдало в колокольце:
            " Антихрист близок! Гибель, гибель
            Лесам, озерам, птицам, рыбе!.."
            И соль струилась по щекам...

            По рыболовным огонькам,
            По яри кедровых полесий
            Я узнавал родные веси.
            Вот потянуло парусами,
            Прибойным плеском, неводами,
            А вот и дядя Евстигней
            С подковным цоком, звоном шлей
            Повыслан маменькой навстречу! ..
            Усекновенного предтечу
            Отпраздновать с родимой вместе!
            В раю, где писан на бересте
            Благоуханный патерик -
            Поминок Куликова поля,
            В нем реки слезотечной соли
            Донского омывают лик.
            О радость! О сердечный мед!
            И вот покровский поворот
            У кряковиных подорожий!
            Голубоокий и пригожий,
            Смолисторудый, пестрядной,
            Мне улыбался край родной,
            Широкоскуло, как Вавила, -
            Баркасодел с моржовой силой,
            Приветом же теплей полатей!
            Плеща и радуясь о брате,
            На серебристом языке
            Перекликалися озера,
            Как хлопья снега в тростнике,
            Смыкаясь в пасмы и узоры,
            Плясали лебеди... Знать, к рыбе
            Лебяжьи свадьбы застят зыби!
            Князь брачный, оброни перо
            Проезжим людям на добро,

            На хлеб и щи - с густым приваром,
            И на икру в налиме яром,
            На лен, на солод, на пушнину,
            На песню - разлюли малину,
             На бусы праздничной избы,
            С вязижным дымом из трубы!
            Вот захлебнулись бубенцы -
            По гостю верные гонцы,
            Заперешептывались шлеи,
            И не спросясь у Евстигнея,
            К хоромам повернул буланый,-
            Хлестнуло веткой росно пряной,
            И прямо в губы, как волчек,
            Лизнул домашний ветерок,-
            Волчку же пир за караваем,
            Чтобы усердным пустолаем
            Обрядной встречи не спугнуть.
            К коленям материнским путь
            Пестрел ромашкой, можжевелем,
            Пчелиной кашкой, смолкой, хмелем,
            А на крылечных рундуках
            С рассветным облачком в руках -
             Владычицей Семиозёрной,
            Как белый воск, огню покорный,
            Сияла матушка... Станицей
            За нею хоры с головщицей,
            Мужицкий велегласный полк,
            И с бородой, как сизый шелк,
            Начетчик Савва Стародуб, -
            Он для меня покинул сруб
            Среди болотных ляг и чарус,
            Его брада, как лодку парус,
            Влекла по океану хвой,
            Чтобы пристать к избе мирской,
            Где соловецкой бедной рясе
            Кадят тимьяном катавасий!
            Но предоволен прозорливец,
            На рундуке перёных крылец
            Семь крат положено метанье,
            И погрузив лицо в сиянье
            Рассветной тучки на убрусе.
            Я поклонился прядью русой
            И парусовой бороде:
            " Христу почет, а не руде,
            Не праху в старческом азяме!.."
            А сердце билось: к маме, к маме!
            Так отзвенели Соловки -
            Серебряные кулики
            Над речкой юности хрустальной,
            Где облачко фатой венчальной,
            Слеза смолистая медвежья.
            Не плел из прошлого мереж я
            И не нанизывал событий
            Трескою на шесты и нити,
            Пускай для камбалы шесты! ..
            Стучат сердечные песты,
            И жернов-дума мерно мелет
            Медыни месяца, метели
            И вести с Маточкина Шара,
            Где китобойные стожары
            Плывут на огненных судах,
            И где в седых зубастых льдах
            Десятый год затерт отец,
            Оставя матери ларец
            По весу в новгородский пуд -

            33

            Самосожженцев дедов труд.
            Клад хоронился в тайнике,
            А ключ в запечном городке
            Жил в колдобоине кирпичной,
            И лишь по нуде необычной
            На свет казал кротовье рыльце.
            Про то лишь знает ночь да крыльца.
            Избу рубили в шестисотом,
            Когда по дебрям и болотам
            Бродила лютая Литва,
            И словно селезня сова,
            Терзала русские погосты,
            В краю, где на царевы версты
            Еще не мерена земля.
            По ранне-синим половодьям,
            К семужьим плесам и угодьям
            Пристала крытая ладья.
            И вышел воин исполин
            На материк в шеломе - клювом,
            И лопь прозвала гостя - Клюев -
            Чудесной шапке на помин!
            Вот от кого мой род и корень,
            Но смыло все столетий  море,
            Одна изба кольчужной рубки
            Стоит пред роком без отступки,
            И ластами в бугор вперясь,
            Все ждет, когда вернется князь.
            Однажды в горнице ночной,
            Когда хорек крадется к курам
            И поит мороком каурым
            Молодок теплозобых рой,
            Дохнула турицею лавка,
            И как пищальная затравка,
            Зазеленелись деда взоры:
            " Почто дружиною поморы

            Не ратят тушинских воров,
            Иль Богородицы покров
            Им домоседная онуча?
            И горлиц на костер горючий
            Не кличет Финист-Аввакум?
            Почто мой терем, словно чум,
             Убог и скуден ратной сбруей.
            И конь, как облако, ночует
            Под самоедскою луной?!
            Я князь и вотчиной родной,
            Как раб, не кланяюсь Сапеге!
            Мое кормленье от Онеги
            До ледяного Вайгача,
            Шелом татарского меча
            Изведал с честью не однажды...
            Ах, сердце плавится от жажды
            Воздать обидчикам Руси!..
            Мой внук, немедля приноси
            Заклятый ключ - стальное рыльце!"
            И выходили мы на крыльца
            Под желтоглазою луной,
            И дед на камень гробовой,
            В глубоком избяном подполье,
            Меня сводил и горше соли
            Поил кровавой укоризной:
            "Вот булава с братиной тризной,
            Ганзейских рыцарей оброк,
            Златницы, жемчуга моток,
            Икры белужниной крупнее!
            Восстань, дитя, убей злодея,
            Что душу русскую, как моль,
            Незримо точит в прах и боль,
            Орла Софии повергая! .."
            И до зари моя родная
            Светца в те ночи не гасила.

                                                              

            " Николенька, меня могила
            Зовет, как няня, тихой сказкой, -
            Орлице ли чужой указкой
            Господне солнце лицезреть?
            Приземную оставя клеть,
            Отчалю в Русь в ладье сосновой,
            Чтобы с волною солодовой
            Пристать к лебяжьим островам,
            Где не стучит по теремам
            Железным посохом хромец,
            Тоски жалейщик и дудец.
            Я умираю от тоски,
            От черной ледяной руки,
            Что шарит ветром листодером
            По перелесицам, озерам,
            По лазам, пастбищам лосиным,
            Девичьим прялицам, холстинам,
            В печи по колобу ржаному,
            По непоказному, родному,
            Слезе, молитве, поцелую.
            Я сказкою в ином ночую,
            Где златоносный Феодосий
            Святителю дары приносит,
            И Ольга черпает в Корсуни
            Сапфир афинских полнолуний, -
            Знать неспроста Нафанаил



            Меня по гречески  учил,
            А по арабски старец Савва! ..
            Меж уток радужная пава,
            Я чувствую у горла нож
            И маюсь маятой всемирной -
            Абаза песенкою пирной,
            Что завелась стальная вошь
            В волосьях времени и дней, -
            Неумолимый страшный змей
            По крови русский и ничей!"
            Свое успение провидя,
            Родная походя и сидя
            "Христос воскресе" напевала
            Иль из латинского хорала
            Дориносимые псалмы.
            Еще поминками зимы
            Горел снежок на дне оврагов,
            Когда дорогой звездных магов
            К нам гости дивные пришли,
            Три старца - Перския земли.
            Они по виду тазовляне,
            Не черемисы, не зыряне,
            Шафран на лицах, а по речи -
            Как звон поленницы из печи.
            Подарки матушке - коты,
            Венец и саван из тафты,

            34

            А лестовку она сама
            Связала как бы из псалма
            Или из утренних снежинок,
            В ней нити легче паутинок,
            И лестовки - евангелисты,
            Как лепестки, от слез росисты!
            Пошел живой сорокоуст.
            Моленна, как горящий куст
            Иль яблоня в цвету тяжелом,
            Лучилась матицами, полом...
            И в купине неопалимой,
            Как хризопраз, лицо родимой
            Сияло тонко и прозрачно.
            Казалося, фатою брачной
            Ее покроет Стратилат,
            Чтоб повести в блаженный сад,
            Где преподобную София
            Нарядит в бисеры драгие!
            И вот на смертные каноны
            Пахнуло миррой от иконы,
            И голос был: " Иду! Иду!.."
            И голубым сигом во льду,
            Весь в чешуе кольчуги бранной
            Сошел с божницы друг желанный
            И рядом с мученицей встал,
            Чтоб положить скитской начал
            Перед отбытьем в путь далекий.
            Запели суфии: Иокки!
            Чамарадан, эхма-цан-цан! ..
            Проплыл видений караван:
            Неведомые города
            И пилигримами года
            В покровах шелестных, с клюками.
            И зорькой улыбался маме
            То светлый Божий Цареград.
            Мем тем дворовый палисад
            С поемной ласковой лужайкой
            Пестрели, словно отмель чайкой.
            Толпой коленопреклоненной,
            Чтоб гробом праведным, иконой.
            Как полным ульем, подышать.
            Дымилась водь, скрипела гать,
            Все прибывали китежане, -
            От Ясных Ляг, где гон кабаний.
            Из городища Турий Лоб,
            И от Печёр, где узел троп
            Подземной рыбы пачераги,
            Что роет темные овраги,
            Бездонный чарус, родники...
            Явились в бусах остяки,
            В хвостах собольих орочены,
            Услышав росомашьи стоны,
            Волыночный лосиный плач...
            И паволок венчальных ткач,
            Цвела карельская калина.


            " Николенька, моя кончина
            Пусть будет свадьбой для тебя, -
            Я умираю не кляня
            Ни демона, ни человека! ..

            Мое добро ловец, калека,
            Под гусли славы панихидной,
             Пускай поделят безобидно -
            Сусеки, коробы, закуты,
            Шесть сарафанов с лентой гнутой,
            Расшитой золотом в Горицах,
            Шугай бухарский павой птицей,
            По сборкам кованый галун,
            И плат - атласный Гамаюн,
            Они новехоньки доселе,
            Как и... в федюшины метели...
            Все по рукам сестриц да братий!.."
            Кибитку легче на раскате,
            Дорога ноне, что финить!
            Счастливо, Пашенька, гостить
            В светлице с бирюзовой печью!..
            И невозвратно, как поречье
            Сквозь травы в озеро родное,
            Скатилось солнце избяное
            В колодовый глубокий гроб,
            Чтоб замереть в величьи строгом.
            И убеляя прошвы троп,
            Погоста холм и сад над логом,
            Цвела карельская калина!

            Милый друг, моя кручина -
            Не чувальная зола,
            Что зайченком прилегла
            У лопарского котла.
            Дунет ветер и зайчек
            Вздыбит лапки наутек.
            А колдунье головешке
            Не до пепельной услежки,
            Ей чесать кудрявый дым,
            Что никем не уловим,
            Ни белугой, ни орланом,
            Только с утренним туманом
            Он в ладах и платьем схож,
            Князь крылатый без вельмож!
            Пал в долину на калину
            Непроглядный синь-туман, -
            Не найдет гнезда орлан.
            Океан ворчит сердито:
            Где утесные граниты -
            Обсушить седой кафтан?
            И не плещутся пингвины,
            Мертвы гаги, рыба спит, -
            Это цвет моей калины -
            В пенном саване гранит!
            Это сосны на Урале,
            Лык рязанских волокно,
            Утоли Моя Печали,
            В глубине веретено!
            Чу! Скрипит мережный ворот,
            Знать известье рыбакам,
            Что плывет хрустальный город
            По калиновым волнам!
            Милый друг, в чувале нашем
            Лишь зола да едкий чад,-
            Это девушки Параши
            Заревой сгоревший плат!

            35

                           

                           

                           Три тысячи верст до уезда,
                           Их мерил нечистый пурговой клюкой,
                           Баркасом - по соли, долбленкой - рекой,
                           Опосле путина - пролазы, проезды,
                           В домашнее след заметай бородой!
                           Двуглавый орел - государево слово
                           Перо обронил: с супостатом война!
                           Затучилась сила - Парфён от гумна,
                           Земля ячменем и у нас не скудна,
                           Сысой от медведя, Кондратий с улова,
                           Вавила из кузни, а Пров от рядна, -
                           Любуйся, царь-батюшка, ратью еловой!
                           Допрежде страды мужики поговели,
                           Отпарили в банях житейскую прель,
                           Чтоб лоснилась душенька - росная ель
                           Иль речка лесная - пролетья купель,
                           Где месяц - игрок на хрустальной свирели.
                           На праздник разлук привезли плачею -
                           Стог песенных трав, словозвучий ладью.
                           В беседной избе усадить на скамью
                           Все сказки, заклятья и клады
                           Устинья Прокопьевна рада!
                           Она сызмальства по напеву пошла,
                           Варила настои и пряник пекла,
                           Орленый, разлапый и писаный тоже.
                           В невестах же кликана Устьей пригожей.
                           Как ива под ветром, вопила она -
                           Мирская обида, полыни волна,
                           Когда же в оконце двуглавый орел
                           Заклёкал, что ставится судный престол,
                           Что книги разгнуты - одна живота,
                           Другая же смерти, словес красота,
                           Как горная просинь, повеяла небом...
                           То было на праздник Бориса и Глеба -
                           Двух сиринов красных, умученных братом.
                           Спешилися морем - китищем горбатым -
                           Подводная баба кричала: Ау!
                           И срамом дразнила: хи-хи да ху-ху.
                           Но мы открестились от нечисти тинной.
                           Глядь, в шубе из пены хозяин глубинный,
                           Как снежная туча, грозит бородой!
                           Ему поклонились с ковригой ржаной
                           Да руги собрали по гривне с ладони,
                           Чтоб не было больше бесовской погони,
                           Чтоб царь благоверный дождался нас
                           здравых,
                           Чай, солнцем не сходит с палат златоглавых
                           И с башни дозорной глаза проглядел,
                           А сам, словно яхонт, и душенькой бел!..
                           Ужо-тко покажем мы ворогу прятки,
                           Портки растеряет в бегах без оглядки!..
                           Сысоя на тысчу, Вавила же на пять...
                           Мужик государю - лукошко да лапоть,
                           А царь мужику, словно вёдро, ломоть!
                           За веру лесную поможет Господь!
                           И пели мы стих про Снафиду,
                           Чтоб черную птицу обиду
                           Узорчатым словом заклясть:
                           Как цвела Снафида Чуриле всласть,
                           Откушала зелья из чарочки сладкой,

            36

                           За нею Чурила, чтоб лечь под лампадкой.
                           Вырастала на Снафиде золота верба,
                           На Чуриле яблоня кудрявая! -
                           Эта песня велесова, старая,
                           Певали ее и на поле Куликовом, -
                           Непомерное ведкое слово!
                           Все реже полесья, безрыбнее губы,
                           Селенья ребрасты, обглоданы срубы,
                           Бревно на избе не в медвежий обхват,
                           И баба пошла - прощалыжный обряд, -
                           Платок не по брови и речью соромна,
                           Сама на Ояти, а бает Коломной.
                           Отхлынули в хмару леса и поречья,
                           Взъерошено небо, как шуба овечья,
                           Что шашель изгрыз да чуланная мышь.
                           Под ним логовище из труб да из крыш.
                           То, бают, уезд, где исправник живет,
                           И давит чугунка захожий народ.
                           Капралы орут: Ну, садись, мужики!
                           "Да будет ли гоже, моржу ли клыки
                           Совать под колеса железному змию?
                           Померимте, други, котами Россию!"
                           Лосей смирноглазых пугали вагоны,
                           Мы короб открыли, подъяли иконы,
                           И облаком серым, живая божница,
                           Пошли в ветросвисты, где царь да столица.
                           Что дале то горше... Цигарки, матюг,
                           Народишко чалый и нет молодух,
                           Домишки гноятся сивухой
                           Без русской улыбки и духа!
                           А вот и столица - железная клеть,
                           В ней негде поплакать и душу согреть,-
                           Погнали сохатых в казармы...
                           Где ж Сирин и царские бармы?
                           Капралы орут: Становись, мужики!
                           Идет благородие с правой руки...
                           Аась, два! Ась, два!
                           Эх, ты родина - ковыль-трава! ..
                           "Какой губернии, братцы?"
                           "Русские, боярин, лопарцы!.."
                           "Взгляните, полковник, - королевич Бова!"
                           "Типы с картины Сурикова..."
                           "Назначаю вас в Царское Село,
                           В Феодоровский собор на правое крыло!
                           Тебя и вот этого парю!..
                           Наверно, понравитесь государю.
                           Он любит пожитный... стебель.
                           Распорядись доставкой, фельдфебель!"

                           Господи, ужели меня,
                           В кудрях из лесного огня?..

                           Царь-от живет в селе,
                           Как мужик... на живой земле!"

                           "Пролетарии всех стран..." Глядь,
                           стрюцкий!
                           "Не замай! Я не из стран, - калуцкий!"


                                                              

            Феодоровский собор -
            Кувшинка со дна Светлояра,
            Ярославны плакучий взор
            В путивльские вьюги да хмары.



            Какой метелицей ты
            Занесен в чухонское поле?
            В зыбных пасмах медузы - кресты
            Средиземные теплят соли.

            37

            Что ни камень, то княжья гривна!..
            Закомары, печурки, зубцы,
            К вам порожей розовой сливной
            Приплывали с нагорий ловцы.

            Не однажды метали сети
            В глубь мозаик, резьбы, янтаря
            В девятьсот пятнадцатом лете,
            Когда штопала саван заря.

            Тощ улов. Космы тины да ила
            В галилейских живых неводах,
            Не тогда ли душа застыла
            Гололедицей на полях?!

            Только раз принесли мережи
            Запеклый багровый ком.
            С той поры полевые омежи
            Дыбят желчь и траву костолом.

            Я, прохожий, тельник на шее,
            Светлоярной кувшинке молюсь:
            Кличь кукушкой царя от Рассеи
            В соловецкую белую Русь!

            Иль навеки шальная рубаха
            И цыганского плиса порты
            Замели, как пургою, с размаха
            Мономаховых грамот листы?!

            Вон он, речки Смородины заводь.
            Где с оглядкой, под крики сыча,
            Взбаламутила стиркой кровавой
            Черный омут жена палача!

            Вот он, праведный Нил с Селигера,
            Листопадный задумчивый граб.
            Кондовая сибирская вера
            С мановением благостных пап!

            С ним тайга, подорожие ссылок,
            Варгузи, пошевеливай вал,
            Воровской поселили подпилок,
            Как сверчка, в Александровский зал.

            И сверчок по короткой минуте
            Выпил время, как тени закат...
            Я тебя содрогаюсь, Распутин, -
            Домовому я облачку брат!

            Не за истовый крест и лампадки,
            Их узор и слезами не стерт,
            Но за маску рысиной оглядки,
            Где с дитятей голубится черт.

            Но за лунную глубь Селигера,
            Где утопленниц пряжа на дне.
            Ты зеленых русалок пещера
            В царской ночи, в царицыном сне!

            Ярым воском расплавились души
            От купальских малиновых трав,
            Чтоб из гулких подземных конюшен
            Прискакал краснозубый центавр.

            Слишком тяжкая выпала ноша
            За нечистым брести через гать.
            Чтобы смог лебеденок Алеша
            Бородатую адскую лошадь
            Полудетской рукой обуздать!

                                                                   

            Был светел царский сад,
            Струился вдоль оград
            Смолистый воздух с медом почек,
            Плутовки осы нектар строчек
            Носили с пушкинской скамьи
            В свое дупло. Казалось, дни
            Здесь так безоблачны и сини,
            Что жалко мраморной богине
            Кувшин наполнить через край.
            Один чугунный попугай
            Пугает нимфу толстым клювом.
            Ах, посмотрел бы Рюрик, Трувор
            На эту северную благость!
            Не променяли б битвы сладость
            На грот плющевый и они?! ..
            "Я православный искони
            И Богородицу люблю,
            Как подколодную змею,
            Что сердце мне сосет всечасно!
            С крутыми тучами, ненастный,
            Мой бог обрядней, чем Христос
            Под утиральником берез,
            Фольговый, ноженьки из воска!
            Моя кремнистая полоска
            Взборонена когтями..." "Что ты!



            Не вспоминай кромешной злоты!
            Пусть нивы Царского Села
            Благоухают, как пчела,
            Родя фиалки, росный мак..."
            "А ну тя к лешему, земляк!
            Не жги меня пустой селедкой,
            Давай икры с цимлянсной водкой,
            Чтоб кровью вышибало зубы!..
            Самосожженческие срубы
            Годятся Алексею в сказки,
            Я разотру левкас и краски
            У ж не на рябкином яйце!
            Гнездятся чертики в отце,
            Зеленые, как червь капустный,
            Ему открыт рецепт искусный,
            Как в сердце разводить гусей -
            Ловить рогатых карасей -
            Забава царская... Ха! Ха!..
            Царица же дрожит греха,
            Как староверка общей мисы,
            Ей снятся море, кипарисы
            И на утесе белый крест -
            Приют покинутых невест,
            И вдов, в покойников влюбленных!
            Я для нее из бус иконных

            38

            Сварил, как щи из топора,
            Каких не знают повара,
            Два киселя - один из мысли,
            Чтобы ресницы ливнем висли,
            Другой из бабьего пупка,
            Чтоб слез наплавилась река!..
            Вот этот корень азиатский
            С тобою делится по-братски.
            Надрежь меж удом и лобком,
            Где жилы сходятся крестом,
            И в ранку, сладостнее сот,
            Вложи индийский приворот,
             Чрез сорок дней сними удильце,
            Чтобы пчелою в пьяной пыльце
            Влететь, как в улей, в круг людской
            И жалить души простотой,
            Лесной черемухи душистей,
            Что обронила в ключ игристый
            Кисейный девичий платок! ..
            Про зелье знает лишь восток
            Под пляс факиров у костра!..
            Возьми мой крест из серебра
            С индийской надписью...
                                                          в нем корень!.."
            Я прошептал: "Оставь, Григорий! .."
            Но талисман нырнул в ладони -
            И в тот же миг, как от погони,
            Из грота выбежал козел,
            Руно по бедра, грудью гол,
            С загуслым золотом на рожках...
            И закопытилась дорожка,
            Распутин заплясал с козлом,
            Как иволга, над кувшином
            Заплакала из камня баба,
            У грота же, на ветке граба
            Качалась нимфа белой векшей.
            И царский сад, уже померкший.
            Весь просквозил нетопырями,
            Рогами, крыльями, хвостами...
            Окрест же сельского чертога
            Залег чешуйчатой дорогой
            С глазами барса страшный змей.
            "Ладони порознять не смей,
            Не то малявкой сгинешь, паря!"
            И увидал я государя.
            Он тихо шел окрай пруда.
            Казалось, черная беда
            Его крылом не задевала,
            И по ночам под одеяло
            Не заползал холодный уж.
            В час тишины он был досуж
            Припасть к еловому ковшу,
            К румяной тучке, камышу,
            Но ласков, в кителе простом,
            Он все же выглядел царем.
            Свершилось давнее. Народ,
            Пречистый воск потайных сот,
            Ковер, сказаньями расшитый,
            Где вьюги, сирины, ракиты,-
            Как перл на дне, увидел я
            Впервые русского царя.
            Царь говорил тепло, с развальцем.
            Купецкий сын перед зеркальцем.
            С Коломны - города церквей.

            Напрасно ставнями ушей
            Я хлопал, напрягая слух, -
            В дом головы не лился дух,
            И в сердце - низенькой светлице,
            Как встарь, молчальницы-сестрицы
            Беззвучно шили плат жемчужный.
            Свершалось давнее. Семужный,
            Поречный, хвойный, избяной,
            Я повстречался въявь с судьбой
            России - матери матерой,
            И слезы застилали взоры,-
            Дождем душистый сенокос,
            Душа же рощею берез
            Шумела в поисках луча,
            Бездомной иволгой крича,
            Но между рощей и царем
            Лежал багровый липкий ком!
            С недоуменною улыбкой,
            Простой, по-юношески гибкий,
            Пошел обратно государь
            В вечерний палевый янтарь,
            Где в дымке арок и террас
            Залег с хвостом змеиным барс.
            "Коль славен наш" поет заря
             Над петропавловской твердыней
            И к милосердной благостыне
            Вздымает крылья-якоря.
            На шпице ангел бирюзовый,
            Чу! Звякнул медною подковой
            Кентавр на площади сенатской.
            Сегодня корень азиатский
            С ботвою срежет князь Димитрий,
            Чтоб не плясал в плющевой митре
            Козлообраз в несчастном Царском.
            Пусть византийским и татарским
            Европе кажется оно,
            Но только б не ночлежки дно,
            Не белена в цыганском плисе!
            Не от мальчишеской ли рыси
            Я заплутал в бурьяне черном
            И с Пуришкевичем задорным
            Варю кровавую похлебку?
            Ах, тяжко выкогтить заклепку
            Из Царскосельского котла,
            Чтоб не слепила злая мгла
            Отечества святые очи!..
            Так самому себе пророчил
            Гусарским красноречьем князь -
            В утробу филина садясь,
            (Авто не называл Григорий).
            И каркнул флюгер: горе, горе!
            Беда! Мигнул фонарь воротам.

            В ту ночь индийским приворотом
            Моя душа - овин снопами,
            Благоухала васильками.
            И на радении хлыстовском,
            Как дед на поле Куликовском
            Изгнал духовного Мамая
            Из златоордного сарая.
            Спалив поганые кибитки,
            Какие сладкие напитки
            Сварил нам старец Селиверст!
            Круг нецелованных невест

            39

            Смыкал, как слезка перстенёк,
            Из стран рязанских паренек.
            Ему на кудри меда ковш
            Пролили ветлы, хаты, рожь,
            И стаей, в коноплю синицы,
            Слетелись сказки за ресницы.
            Его, не зная, где опаска,
            Из виноградников Дамаска
            Я одарил причастной дулей,
            Он, как подсолнечник в июле,
            Тянулся в знойную любовь,
            И Селиверст, всех душ свекровь.
            Рязанцу за уста-соловку
            Дал лист бумаги и... веревку.
            Четою с братчины радельной
            Мы вышли в сад седой, метельный.
            Под оловянную луну.
            "Овсеня кликать да весну
            Ты будешь ли, учитель светлый?..
            У нас в Рязани сини ветлы,
            И месяц подарил узду
            Дощатой лодке на пруду -
            Она повыглядит кобылой,
            Заржет, окатит теплым илом,
            Я ж, уцепимшись за мохры,
            Быстринкой еду до поры,
            Пока мой дед под серп померкший
            Карасьи не расставит верши!
            Ах, возвратиться б на Оку,
            В землянку к деду рыбаку,
            Не то здесь душу водкой мучить
            Меня писатели научат!"
            "Мой богоданный вещий братец,
            Я от избы, резных полатец
            Да от рублевской купины,
            И для языческой весны
            Неуязвим, как крест ростовский,
            Мужицкой верой беспоповский,
            Мой дух в апостольник обряжен:
            Ни лунной, ни ученой пряжей
            Его вовек не замережить!..
            Но чу! На Черной речке скрежет -
            В капкане росомахи стон!..
            Любезный братец, это он,
            В богатых тобольских енотах,
            В губе сугроба, как в воротах,
            Повис над глыбкой полыньей!.."
            "Учитель светлый, что с тобой?
            Не обнажайся на морозе!..
            Быть может, пьяница в навозе.
            В тени косматого ствола! .."
            Ему не виделось козла,
            Сатир же под луною хныкал,
            И снежной пасмой павилика
            Свисала с ледяных рогов...
            Под мост, ныряя меж быков,
            И метя валенком в копыто,

            Достигли мы губы-корыта,
            Где, от хорька петух в закуте,
            Лежал дымящийся Распутин!
            Кто знает зимний Петербург,
            Исхлестанный бичами пург
            Под лунной перистой дугой,
            Тот видел душ проклятых рой,
            И в полыньях скелетов пляски.
            В одной костяк в драгунской каске,
            На Мойке, в Невке... Мимо, мимо!
            Их съели раки да налимы!
            " Григорий что ли?!" И зрачок -
            В пучине рыбий городок
            Раскрыл ворота - бочку жира,
            Разбитую на водной шири -
             Крушенья знак и гиблых мест.
            "Земляк... Спаси! .. Мой крест! ..
                                                                Мой крест!
             Не подходи к подножной глыбе,
            Не то конец... Прямая гибель! ..
            Держуся я, поверь на слово,
            За одеяние Христово.
            Крестом мидийским целься в скулы...
            Мотри вернее!.." Словно дуло,
            Навел я руку в мглистый рот,
            И... ринул страшный приворот!
            Со стоном обломилась льдина...
            Всю ночь пуховая перина
            Нас убаюкать не могла.
            Меж тем из адского котла,
            Где варятся грехи людские,
            Клубились тучи грозовые.
            Они ударили нежданно,
            Кровавою и серной манной
            В проталый тихозвонный пост,
            Когда на Вятке белят холст,
            А во незнаемой губернии
            Гнут коробьё да зубят гребни,
            И в стружках липовых лошкарь
            Старообрядчесний тропарь
            Малюет писанкой на ложке!
            Ты показал крутые рожки
            Сквозь бранный порох, козлозад,
            И вывел тигров да волчат
            От случки со змеей могильной!
            России, ранами обильной,
            Ты прободал живую печень,
            Но не тебе поставит свечи
            Лошкарь, кудрявый гребнедел!
            Есть дивный образ, ризой бел,
            С горящим сердцем, солнцеликий.
            Пред ним лукошко с земляникой.
            Свеча с узорным куличом!
            Чтоб не дружить вовек с сычом
            Малиновке, в чьей росной грудке
            Поют лесные незабудки!

            40

                                                                   
            Двенадцать лет, как пропасть, гулко страшных.
            Двенадцать гор, рассеченных на башни,
            Где колчедан плитняк да аспид твердый,
            И тигров ненасытных морды!
            Они родятся день от дня
            И пожирают то коня,
            То девушку, то храм старинный
            Иль сад с аллеей лунно-длинной.
            И оставляют всюду кости,
            Деревья и цветы в коросте,
            Колтун на нежном винограде,
            С когтями черными в засаде.
            О горе, горе! - воет пес,
            О горе! - квохчет серый дрозд.
            Беда беда! - отель мычит.
            Бедою тянет от ракит.
            Вот ярославское село -
            Недавно пестрое крыло
            Жар-птицы иль струфокамила.
            Теперь же с заступом могила
            Прошла светелками, дворами...
            По тихой Припяти, на Каме,
            Коварный заступ срезал цвет,
            И тигры проложили след.
            Вот нива редкою щетиной,
            В соломе просквозила кровь
            (Посев не дедовский старинный -
            Почтить созвучием - любовь,
            Как бирюзой дешевку ситца,
            Рублевской прориси претится).
            Как будто от самой себя
            Сбежала нянюшка-земля.
            И одичалое дитя,
            Отростив зубы, волчий хвост,
            Вцепилось в облачный помост
            И хрипло лает на созвездья!..
            Вон в берендеевском уезде
            За ветроплясом огонек -
            Идем, погреемся, дружок!
            Так холодно в людском жилье
            На Богом проклятой земле!..
            Как ворон, ночь. И лес костляв.
            Змеиные глаза у трав.
            Кустарником в трясине руки -
            Навеки с радостью в разлуке!
            Вот бык - лоток, рога - утес,
            На ребрах смрадный сенокос.
            Знать, новоселье, правят бесы
            И продают печенку с весу,
            Кровавых замыслов вязигу.
            Вот адский дьяк читает книгу,
            Листы из висельника кожи,
            Где в строчках смерть могилы множит
            Безкрестные, как дом без кровли!..
            Повышла Техника для ловли, -
            В мереже, рыбами в потоке,
            Индустриальные пороки -


            Молитва, милостыня, ласка,
            В повойнике парчовом сказка
            И песня про снежки пушисты,
            Что ненавидят коммунисты!
            Бежим, бежим, посмертный друг,
            От черных и от красных вьюг,
            На четверговый огонек,
            Через Предательства поток,
            Сквозь Лес лукавых размышлений,
            Где лбы - комолые олени
            Тучны змеиною слюной,
            Там нет подснежников весной,
            И к старым соснам, где сторожка,
            Не вьется робкая дорожка,
            Чтоб юноша купал ресницы
            В смоле и яри до зарницы,
            Питая сердце медом встречи...
            Вот ласточки - зари предтечи!
            Им лишь оплакивать дано
            Резное русское окно
            И колоколен светлый сон,
            Где не живет вечерний звон.
            Окно же с девичьей иголкой
            Заполыхало комсомолкой,
            Кумачным смехом и махрой
            Над гробом матери родной!
            Вот журавли, как хоровод, -
            На лапках костромских болот
            Сусанинский озимый ил,
            Им не хватило птичьих сил,
            Чтоб заметелить пухом ширь,
            Где был Ипатьев монастырь.
            Там виноградарем Феодор,
            В лихие тушинские годы,
            Нашел укромную лозу
            Собрать алмазы, бирюзу
            В неуязвимое точило...
            "Подайте нам крупицу ила,
            Чтоб причаститься Костромой!".
            И журавли кричат: "Домой,
            На огонек идите прямо,
            Там в белой роще дед и мама!"
            Уже последний перевал.
            Крылатый страж на гребне скал
            Нас окликает звонким рогом,
            Но крест на нас и по острогам,
            С хоругвями, навстречу нам
            Идет Хутынский Варлаам,
            С ним Сорский Нил, с Печеньги Трифон,
            Борис и Глеб - два борзых грифа,
            Зареет утро от попон,
            И Анна с кашинских икон -
            Смиренное тверское поле.
            С пути отведать хлеба-соли
            Нас повели в дубовый терем...
            Святая Русь, мы верим, верим!
            И посохи слезами мочим...
            До впадин выплакать бы очи,
            Иль стать подстрешным воробьем,
            Но только бы с родным гнездом,

            41

            Чтоб бедной песенкой чи-ри
            Встречать заутреню зари.
            И знать, что зернышки, солому
            Никто не выгонит из дому,
            Что в сад распахнуто давно

            Резное русское окно,
            И в жимолость упали косы!..

                                               .

                                                              

            На преподобного Салоса -
            Угодника с Большой торговой,
            Цветистей в Новгороде слово.
            И пряжею густой, шелковой,
            Прошит софийский перезвон
            На ипостасный вдовий сон,
            На листопад осин опальных.
            К прибытку в избах катовальных,
            Где шерсть да валенок пушистый.
            Аринушка вдовела чисто.
            И уж шестнадцать дочке Насте,
            Как от неведомой напасти
            Ушел в могилу катовал,
            Чтоб на оплаканном погосте
            Крестом из мамонтовой кости
            Глядеться в утренний опал!
            Там некогда и я сиял,
            Но отягченный скатным словом,
            Как рябчик к травам солодовым,
            На землю скудную ниспал!
            Аринушка вдовела свято,
            Как остров под туманным платом,
            Плакучий вереск по колени.
            Уж океан в саврасой пене
            Не раз ей косы искупал.
            И памяткой ревнивый вал
            В зрачки забросил парус дальний.
            Но чем прекрасней, тем печальней
            Лён времени вдова пряла,
            И материнского крыла
            Всю теплоту и многострунность
            Испила Настенькина юность!
            Зато до каменной Норвеги
            Прибоя пенные телеги
            Пух гаги - слухи развезли,
            Что материнские кремли
            И сердца кедр, шатра укромней.
            Как бирюзу в каменоломне
            Укрыли девичью красу!

            Как златно-бурую лису
            Полесник чует по умётам,
            Не правя лыжницу болотом.
            Ведь сказка с филином не дружит,
            Араиной дозоры вьюжит,
            И на березовой коре -
            Следы резца на серебре,
            Находит волосок жар-зверя,
            И ревностью снега измеря,
            Пустым притащится к зимовью, -
            Так, обуянные любовью
            И Капарулин с Кулда оя *,
            И Лопарев от Выдро оя. -



            Купцы, кудрявичи и щуры
            В сеть сватовства лисы каурой
            Словить, как счастья, не могли!
            Цветисты моря хрустали,
            Но есть у Насти журавли
            Средь голубик и трав раздумных,
            Златистее поречий лунных,
            Когда голуборогий лось,
            В молоках и опаре плёс.
            Куст головы, как факел, топит!
            В Помории, в скуластой Лопи
            Залетней нету журавля.
            Чем с Гоголиного ручья -
            Селения, где птичьи воды, -
            Сын косторезчика - Феодор!
            Он поставец, резьбой украшен,
            С кувшинцами нездешних брашен.
            Но парус плеч в морях кафтанных
            Напружен туго. Для желанных
            Нет слов и в девичьем ларце,
            И о супружеском венце
            Не пелося Анастасии...
            Святые девушки России -
            Купавы, чайки и березки,
            Вас гробовые давят доски,
            И кости обглодали волки,
            Но грянет час - в лазурном шелке
            Вы явитесь, как звезды миру!
            Полюбит ли сосна секиру,
            Хвой волосами, мясом корня,
            И станет ли в избе просторней
            От гробовой глухой доски?
            Так песнь стерляжьи плавники
            Сдирает о соображенье.
            Испепелися наважденье -
            Понятие - иглистый еж!
            Пусть будет стих с белугой схож,
            Но не полюбит он бетона!..
            Для Настеньки заря - икона,
            А лестовка - калины ветка -
            Оконца росная наседка.
            Вся в бабку, девушка в семнадцать
            Любила платом покрываться
            По брови, строгим, уставным,
            И сквозь келейный воск и дым,
            Как озарение опала,
            Любимый облик прозревала.
            Он на купеческого сына,
            На объярь - серая холстина -
            Не походил и малой складкой,
            И за колдующей лампадкой
            Пил морок и горючий сон,
            В березку раннюю влюблен.
            _________________
            .

            42


            Так две души, одна земная,
            И живописная другая,
            Связались сладостною нитью,
            Как челн, готовые к отплытью,
            В живую водь, где Китеж-град.
            И спеет слезный виноград,
            Куда фиалкой голубой
            Уйдешь и ты, любимый мой!
            Бай-бай, изгнания дитя!
            Крадется к чуму, шелестя,
            Лисенок с радужным хвостом,
            За ним доверчивым чирком
            Вспорхнул рассветный ветерок,

            И ожил беличий клубок
            В дупле, где смоль, сухая соть! ..
            Вдовицын дом хранил Господь
            От черной немочи, пожара,
            И человеческая свара
            Бежала щедрого двора,
            Где от ларца до топора
            Дышало все ухой да квасом
            И осенялось ярым Спасом,
            Как льдиной прорубь сельдяная,
            Куда лишь звездочка ночная
            Роняет изумрудный усик...

            43


                                   

                                       КАИН

                                        


                 I

                 То было в числах октября
                 В завечеревший понедельник,
                 Когда, как тартара насельник,
                 Боролась с  тучами заря,
                 И мыши грызли половицы,
                 Гнилушки гроба вурдалак,
                 Свечой неодолимый мрак -
                 Казался крыльями орлицы.
                 В излуке крыл увидел я
                 Лицо мертвецки испитое.
                 В его изваянном покое

                 94


                 Сокрытой чуялась змея.
                 И уловил я тонкий смрад,
                 Как на погосте листьев тленье...
                 "О, кто ты, темное виденье?" -
                 Спросило сердце наугад.
                 И как над омутом ракита,
                 Корнями пеленая труп,
                 Мгла зашептала: "Не укрыто
                 Зерно от жернова и ступ.
                 Ты, жгучий отпрыск Аввакума,
                 Огнем словесным опален.
                 Без дружбы с Каином не думай
                 ...........................


                 Взгляни на Радонеж крылатый.
                 Давно ли - светлый Алконост,
                 Теперь ослицею сохатой
                 Он множит тленье и навоз!
                 Задонск - Богоневесты роза,
                 Саров с Дивеева канвой,
                 Где лик России, львы и козы
                 Расшиты ангельской рукой -
                 Все перегной - жилище сора.
                 Братоубийце не нужны
                 Горящий плат  и слез озера
                 Неопалимой Купины!

                 Узнай меня, ткач дум и слова,
                 Я - враг креста, он язва нам,
                 Взалкавшим скипетра срамного
                 Державным тартара сынам!"
                 Не участь древнего Исайи
                 ..............................
                 Но не олонецкого Леля,
                 Кому сестрицы мох да ели,
                 А няня - теплая лежанка...
                 Душа запела, как цыганка!
                 "Эх, распошел.." На беду, на беду
                 Пятиконечную звезду
                 Я на мерлушнике нащупал -
                 Не то дворец, не то халупа
                 Чадила гарью человечьей,
                 Кому-то очередь для речи
                 Давал товарищ Гребешков
                 /.............../ у столов,
                 Так домовитый мудрый кот,
                 Крысиный усмирив народ
                 / ............/ лапкой мастерит
                 / ............/   буржуев
                 .......................
                 .Ай, ай, и челюсти мои
                 ...........................................
                 Вонзали когти в клад заклятый.
                 И вот, усат, с брюшком седым
                 Зловещий кот владеет им.
                 ..........................
                 Ах, не тебя ли, злая нежить,
                 Баюкал Ладогою, нежил,
                 Не ты ли в с  коморошьи святки
                 Играл с боярышнями в прятки
                 И в патриаршем терему
                 Вперялся в слюдяную тьму?
                 Там финисты, струфокамилы
                 Сплели шатер золотокрылый,
                 В шатре у чарого ковша
                 Руси склонилася душа,
                 Она глядит речной купавой,
                 Но цареградскою оправой
                 Пылают лалы на челе.
                 В родимой суздальской земле
                 Кудесницей-избой сосновой
                 Взлелеян цветик жемчуговый.
                 Ему бы петь, глядеться в /.../
                 ...........................
                 "Пора!" Мяукнули часы.
                 ........................
                 Все встали /..../ в эту ночь
                 ...........................
                 Ты здесь - мурлыка-сыроядец...
                 ..........................



                 95


                 В ночную пасть упрямый рот
                 .............................
                 II
                 ......................

                 Какой прелестный медальон.....
                 ...............................
                 Ах, замолчи же /............./....
                 .............................
                 Кресты ведь не круглы!
                  ..............................
                 Бал, бал, бал..
                 ................................
                 В передней бронзовая люстра...
                 ..................
                 ........... в зимнем саде
                 По романтической досаде.
                 Ах, зимний сад - приют Эроту,
                 Куда в разгар любви и сил
                 Забыть мирскую позолоту
                 И злоязычную заботу
                 Великий Пушкин заходил.
                 Зачем врага и коммуниста
                 Ты манишь дымкой серебристой,
                 Загадкой грота и скамьей
                 С разбитой урной над водой.
                 Я милую ищу из бара -
                 Она гнусавит под гитару:
                 "Эх, распошел! огоньки, огоньки!.."
                 /.............../ я боюсь руки.
                 / ..................... / косынки
                 ...................

                 Отыскали тебя в гроте
                 На последнем повороте.
                 Френч разодран, грудь в крови
                 От невинной, знать, любви!
                                            Ш
                 Мне снилося: заброшен я
                 В чумазый гиблый городишко,
                 Где кособокие домишки
                 Гноились, сплетни затая.
                 Бродяжить поздно понаслышке
                 Из-за приветного жилья.
                 Косой, подслеповатый ливень
                 Хлестал по грязи, как по ниве,
                 Где с мухоморами сморчки,
                 Собачьи уши и дрючки
                 Росли несметно /............/
                 ..................
                 "Теперь собор без патриарха
                 Бодягою, собачьей пархой
                 От ягодиц по самый рот
                 /............./ жирно обрастет!"
                 И подала мне свечку в тесте! -
                 "Скажу товарищу без лести -
                 Уж предоволен стариной,
                 Сидит на лавочке мясной,
                 Торгует шейками, пупками,
                 Не верите - взгляните сами!"
                 И очутился я в рядах,
                 Где на заржавленных крюках
                 Вдоль стен гнилых, заплесневелых
                 Висели человечьи туши.
                 /................/ в каких приделах
                 .................. смыкались глуше


                 ..............
                 И вдруг за ужасом и  лихом
                 В той стороне, где Углич тихий


                 Свежее озера в лесу,
                 Ударил колокол.. слезу
                 Я тронул на подушке усом,
                 Она бы шла к девичьим бусам -
                 В степи далекий огонек,
                 Но горячее, чем курок
                 Опосле выстрела в подвале
                 В косынку белую... На бале
                 Фаина была хороша,
                 Мы с нею выпили ерша!
                 Не потому ль зовется "Каин"
                 .........................
                 Я знал, как часослов, Россию,
                 Ее палаты и кремли,
                 Куда вестей про индустрию
                 Не приносили журавли.
                 Мне снилась родина невестой
                 В парче и перлах осыпных,
                 Калуга ей месила тесто,
                 Карелия слагала стих.
                 А Черемисина да Вятка
                 Игрушки резали, Ростов -
                 Неугасимая лампадка
                 Пред ликом дедов и отцов,
                 По-клецки рублены хоромы,
                 Где нерушим Микулы род,
                 /.............../ лебедем у дома
                 /.................../ черемуха цветет.
                 ...............................
                 Бегут домашние к Пречистой, -
                 Ужель Ордынщина, ужель?!
                 И в горенку вошел сребристо
                 Желанный витязь, светлый лель.
                 Вот почему зовется "Каин"
                 Поэма бедная моя.
                 Я знаю, был он не случаен,
                 Жених с крылом нетопыря,
                 Что, бороздя шатер небесный,
                 То нетопырь, и метит он
                 Заместо Индии чудесной
                 Продать невесту в /.../ полон,
                 Уж плачут филины /........./
                 И наше сердце /.............../
                 Что много зорь /.............../
                 ..........................
                 "Мотри, Миколушка, не балуй, -
                 Для выжлеца не кость Урал!"
                 И по глазам скорбяще-впалым
                 Я мать-печальницу узнал.
                 Ах, плюйте мне в глаза, кляните,
                 Достоин жернова злодей,
                 Что золотил веревок нити
                 На горла песен-лебедей.
                 Ах, песни - дали ветровые,
                 Горячий камень алатырь!..
                 Я поклонюсь святой Софии
                 За даль моздокскую и ширь,
                 За нивы с говором калужским,
                 /........./ что опьянен грозой,
                 /........./ в сердце русском
                 Всплывает лебедь заревой!
                 ..........................
                 Сегодня вскрытие мощей.
                 Любил могильные фиалки
                 Подростком собирать в картуз, -
                 Теперь на сон пустой и жалкий


                 Я улыбаюсь в карий ус.
                 Иду с товарищем-наганом
                 На тайну смерти и гробов,
                 В ладью луны за океаном

                 96


                 Невозвратимых парусов.
                 Луна - любовница светилам,
                 Но в юно-палевый восход
                 Тоска старинная по жилам
                 Змеей холодною ползет.
                 И ненароком гладишь дуло,
                 Как самке первый раз /.../
                 .......................
                 Где юность в домике резном
                 Семнадцатой весной цветет...
                 На древней паперти народ
                 Нас поразил глухим молчаньем.
                 И отвернулся с содроганьем
                 Меня привратный херувим.
                 Хромец железный, грозный Батый
                 Здесь обувь снял и меч заклятый,
                 Его страшились Ганг и Рим,
                 И перстень с тяжким изумрудом
                 За красоты живое чудо
                 На гроб нетленный возложил.
                 И вот плюгавый Гребешков
                 /.............../ же львиным следом
                 /.............../ мерзостным победам
                 ..............................
                 Запахло тлеющим арбузом,
                 И нос чихал от едкой моли...
                 Мы написали в протоколе:
                 "В такой-то год,  в такой-то день
                 Нашли в гробнице сохлый пень,
                 Мирроточивую колоду..."
                 На паперти же по народу,
                 Как в улье гуд, росла молва,
                 Что Иоаннова глава
                 Зардела... Ну, конечно, вапой.
                 Мне кот услужливою лапой
                 Помог бумагу подписать,
                 Хвостом же приложил печать.
                 ..............................
                 И шейкой, ямкой у ключиц,
                 Как глубью девичьих глазниц,
                 Смотрела неотвязно в душу...
                 Бежать скорей... Домой, на сушу!
                 Не ледяной убитой чайкой
                 Моя любовь под легкой майкой!
                 
                 Все чаще говорят газеты:
                 Самоубийцы тот - да эти.
                 В пятнадцать лет отрава слез,
                 А в двадцать пуля и наркоз,
                 Под тридцать сладостна петля, -
                 С надрезом шея журавля...
                  /.............../ сладчайшее без меры -
                 /.............../ поцелуй Венеры
                 /................................/ сад
                 .....................................
                 "Сыграй-ка мне "Эх, распошел!"
                 Сегодня я по-волчьи зол
                 На няньку барскую.. Ну что ж?
                 Ведь не сдирать с нее семь кож!
                 А как она плакала-то,
                 Утирая ветошкой
                 Печеный нос.
                 "Господа -
                 Отпустите же вы меня
                 Христа ради! -
                 У меня место куплено


                 На погосте, что у Спаса!..
                 Царство небесное
                 Покойной княгинюшке!"


                 "Няня, - говорит, -
                 Возьми денег /.............../
                 ........................
                 /.............../ эх, бабка,
                 Ведь это все кошачья лапка,
                 Не сифилис и не луна,
                 Она, она, она, она...
                 Ну, что ты, мой поджарый сеттер?
                 И сеттер в ребра: "Это <Каин>
                 /.............../ мастер и супруг".
                 "Да, я! Приход мой не случаен
                 В страну октябрьской мглы и вьюг.
                 Но чтоб испить последних таин,
                 Мой вожделенный смертный друг.
                 Вот /.............../ камень от запястья
                 Тебе дарован за труды.
                 Сестра дракона  - Анастасья
                 Гремит кимвалами беды.
                 /.............../ поклониться
                 Рогам полуночной звезды
                 ......................
                 Где няня добрая не крестит
                 В ночи кудрявое дитя -
                 И не кукушка носит вести
                 В девичью горенку, грустя,
                 Где вероломство, ум честя,
                 Бесчестье в доблесть обратя!
                 О прокляни же луч перловый
                 На черном пасмурном челе,
                 Протянут невод для улова
                 По радонежеской земле.
                 Пускай весною бирюзовой
                 Снегирь вьет гнезда /.............../
                 ...............................
                 Она звездою из тумана
                 Подаст возлюбленному знак.
                 "Индустриализация, индустриализация!"
                 "Взгляните, цветет акация!"
                 "Какая гадость!"
                 "Граждане - это отсталость -
                 Шамать и ложки облизывать,
                 Надо звезды, как гайки, нанизывать!
                 Работать в мировом масштабе,
                 Забыв о суздальской бабе,
                 В аксамитном сарафане, монистах!"
                 "Поведайте, кормильцы-машинисты,
                 Куда запропастилась скотина?.."
                 "Посмотри в словаре, Октябрина,
                 Что это за новая машина!"
                 /.............../ Мария
                 /.............../ плачет
                 /.............../ Свет и Владыко!
                 ...............................
                 Глотает мое окошко
                 Дымы, сапы, кровавые ложки,
                 Всколосилась железная нива,
                 Не прячется в саду малиновая слива,
                 Не снится пир в родимой стороне,
                 По ней ли грусть звенит во мне?
                 Иль молодость  проходит
                 И карий ус к невзгоде
                 Порошею замглел?
                 Ах, /.............../
                 Монах недавно  /.../
                 Смешную песню пел? -
                 "Ты, пустыня, мать пустыня,


                 Глубота и высота,
                 На ключах, поречных скрынях
                 Нету лебедя-Христа.
                 Студены ручья коленцы,

                 97


                 Наше сердце - студеней,
                 Богородица младенца
                 Возносила от полей.
                 Вы, поля, останьтесь пусты,
                 Без кукушки дом лесной!
                 Грядка белая капусты
                 Разрыдалася впервой:
                 " - Утоли моя печали"
                 Тетки-репы, брюквы тож.
                 Пред тобой, виновна вмале,
                 Как на плаху никнет рожь!
                 Хорошо с кукушкой рябой,
                 От нее сосновый дух,
                 По "ку-ку" гадают бабы,
                 Сколько будет льна и брюх!"
                 Богородица прижухла,
                 Оперлась о локоток.
                 У тебя - беляны пухлой -
                 Есть ли сыну уголок?
                  - Голубица, у белянки,
                 Лишь в стогах уснет трава,
                 Будет горенка с лежанкой
                 Для Христова рождества!

                 "Монаха привести!"
                 "Я здеся, раб Никита,
                 В заутреню убитый,
                 Прости меня, прости!
                 /.............../ за рвом бузина
                 /.............../ перина
                 ............................
                 Дзинь, телефон проклятый!
                 ........................
                 А то, вишь, Богоматерь
                 Сидит в рыбачьей хате.
                 Сам-друг веретено.
                 Я докучал полянке
                 И кузовок землянки
                 Преставлю под окно.

                 Отложит дева нитки
                 И тростию на свитке
                 Преиспещрит графью:
                 "Лесной снегирь - Никита,
                 Большевиком убитый
                 В заутреню мою".

                 Прости, меня, любимый,
                 Что птахою незримой
                 Я от тебя утек!
                 ...........................
                 Молчи, город проклятый
                 ............................
                 Не выйдет и сверчок.

                 Твоя, снегирь, верига...
                 ..........................
                 "Трах, трах, трах!"
                 "Индустриализация, индустриализация!"
                 "Говорят, расцвела акация
                 И дикий лен в горах..."

                                            IV

                 Двенадцать лет - двенадцать валунов,
                 С высот примчавшихся в долину.


                 С младенчества меня блаженный кров
                 От колыбели не отринул.
                 И была колыбель моя
                 Под штофным пологом с орлами.


                 Их чудотворными шелками
                 Родная вышила, любя,
                 И в спаленке дремали пяла.
                 Кудахтал бисерный павлин,
                 Медынью, пряничным сусалом
                 Дышал в оконницу жасмин.
                 Но циферблатная кукушка
                 Прокуковала восемь лет.
                 Моя любимая игрушка -
                 По палисаднику сосед.
                 Ему часы накуковали
                 Уж полных десять, но влекло
                 Меня птенцом к барвинку - Але
                 Под голубиное крыло.
                 В нем чуялся павлиний гарус,
                 Подснежный ландышевый сон.
                 Любил он даль, стрельчатый парус,
                 Морей нездешних Робинзон.
                 Нам были взрослые чужими,
                 И первый поцелуйный гром
                 Наполнил чайками морскими,
                 Безбрежием родимый дом.
                 Нас потянуло к захолустью,
                 В чулан забытый, в глушь кустов,
                 И отрочество первой грустью
                 Вспугнуло маминых орлов.
                 Любимые, ловите знаки:
                 Берез сережки, запах сот,
                 Но если шорох, то во мраке
                 За голубком крадется кот!
                 Напрасно звал на поединок
                 Я волны и медуз на дне,
                 Под серый камень лег барвинок
                 Грустить о чайках и весне,
                 И с той поры, испив у трупа
                 Морской зеленой глубины,
                 Я полюбил холмов уступы
                 С ущербным оловом луны!
                 Следил за филина полетом,
                 Ужален ярости осой,
                 И к маминым простым заботам
                 Прибавил слово: "Что с тобой?"
                 Но беспощадная кукушка
                 Отмерила пятнадцать лет.
                 Мой сон - кленовая опушка,
                 Где дупелей и бродней след.

                 Заворожен могучим следом,
                 Гонец без крова и огня,
                 Глухой тропою к сладким ведам
                 Я нудил юности коня.

                 Свиданья память - нож дамасский,
                 Чтоб резать шейки дупелям.
                 Увы! Лесную явь из сказки
                 Нельзя рассказывать друзьям!
                 По-скобелевски бравый дядя
                 Пошел в штыки на Баязет...
                 Печальней матушка, в лампаде
                 Заупокойный тепля свет.
                 А сказке под румяным кленом
                 Свивает саван листопад.
                 Самоубийственно влюбленным
                 Кладбище не откроет врат.
                 Их поминает по яругам
                 Гнусавым криком воронье.


                 Я расплескал, как жизнь без друга,
                 Любви волшебное питье.
                 И женщине принес я кубок
                 С гадюкою на темном дне,

                 98


                 Тревогу вахты, грубость рубок,
                 Луну в зрачках и жуть во сне!
                 У девушек лебяжьи груди,
                 По мне же краше голова!
                 В гнезде кудрявом, как в сосуде,
                 Роятся ласточки-слова:
                 "Люблю, единственный, хороший!"
                 Так шелестел осенний клен,
                 В кустах малиновых Алеша
                 Спрядал такой же легкий лен.
                 Но вот багряным ягуаром
                 Как лань истерзана страна,
                 С убийством, мором и пожаром
                 Меня венчает сатана.

                 " Никитушка, и сна прилавок,
                 И злом текущая река,
                 Где ловят дьяволы пиявок,
                 Чтоб сердце выпила тоска,
                 О, в океане непогожем
                 Притон драконов-кораблей,
                 Чьи паруса из рыжей кожи
                 И груз из праха и костей, -
                 Исчезните!.." "Что, милый, с вами?"
                 Отходит, - выстрелы в упор...
                 Следите, доктор, за часами -
                 Раз... два...
                             У северных озер
                 Так крепко спится утром сивым,
                 Пролетье чешет соснам гривы,
                 И Кереметь - бобровый бог -
                 Крадет тропинки, дыбит мох,
                 Чтоб не пройти к пушным запрудам,
                 А пегим муравьиным грудам
                 Подъелыш выметает сор...
                 Как сладко спится у озер!
                 В дупле у дятла шишек клад,
                 Смолой еловой клест измазан
                 И белке кедром пересказан
                 Завет, как красить хвост в закат,
                 Чтоб был он пышно заруделым,
                 У липы лыковое тело
                 Взопрело терпкою росой,
                 У лосося с плотицей бой,
                 Клюют морошку куропатки,
                 В медвежьей шапке без оглядки
                 Бежала сутемень от веж...
                 Как у родных озер сон свеж!
                 Сегодня именины стога,
                 В лугах подблюдный хоровод.
                 На бранный плат, где сыр и мед,
                 Закличет сокола - Стрибога.
                 Потом на каменной заслонке
                 Зарочный плат вручат огню,
                 Чтоб осенницей новоженке
                 Запелось "баюшки-баю!"
                 Золотокосая Моряна
                 Не выплывет в стрибожий круг...
                 Ее чарует лебедь-друг
                 Хрустальным рогом из тумана.
                 На мольбище старик-Ведун
                 За куны не дал приворота:
                 "Пожди, пока ярятся соты
                 И пахарь не наладил струн!
                 Бог Кереметь, блюдя болоты,
                 Бобровый износил зипун,


                 И Юмала ячменным пивом
                 Не полнит пестрых черпаков.
                 Пожди, Буй-Тур, пока заливом
                 Повеют крылья парусов.


                 Из дальних Сварога садов
                 Плывет пресветлый Бог богов!"
                 Как сладко в грезах о невесте
                 Кудеснику наперекор
                 Дремать на шкурах и бересте
                 У синих северных озер!
                 Плывет пресветлый Бог богов, -
                 Ему молиться Туру надо,
                 И мед нести, чтоб сердце Лады
                 Замлело пчелкой меж цветов. -
                 "За помощь вящая награда
                 Моя леса для осетров!
                 Не поскуплюсь и шейной гривной
                 Хазарских золотых рублей; -
                 Явися, мой Господь  предивный,
                 Порошей розовою, сливной
                 На крыльях плавных журавлей.
                 У нас в узорных черемисах
                 Бобер на шапках, каньги в лисах,
                 Рубахи - бесерменский лен,
                 Слюда затейна у окон.
                 Я выстрою для гостя вежу -
                 На нарцах теплый мех медвежий,
                 Руно по лавкам, печь с хайлом,
                 Чтоб дым вымахивал столбом.
                 В чулане ж, на долбленой полке,
                 Осетр в молоках дюже солкий,
                 Моряна же в глубокой ступе
                 Порты б толкла с убрусом вкупе,
                 Чтобы лунел, как гусь в потоке,
                 В сосновой гридне гость далекий.
                 Твой горностай увязнет в сети.
                 Я с лапок кровь ему бы стер..."
                 Как веще спится на рассвете
                 У ясных северных озер!
                 Уж зябликом щебечет бор
                 И лоси выкупали роги.
                 Во греки ласковы дороги,
                 Речной немеренный простор!

                 99


                 Сегодня праздник не стрибожий.
                 Явился солнечно пригожий
                 К гагарьим заводям Христос,
                 Покинув кров, по мхам и хвоям,
                 К нему идут пастух и воин,
                 И рощи утренних берез.
                 Прядя дремучею ресницей,
                 Не могут кедры надивиться:
                 К реке, как в икрометье сомы,
                 С холстов текут людские сонмы -
                 Руси Крещение второе.
                 Ведут детей пчелиным роем,
                 Сребристой пены лен одежд...
                 Трепещет жаворонок вежд, -
                 Вот-вот взовьется к небесам...
                 Проснись, Буй-Тур, иди к брегам!
                 Тебя сам милостник Никола
                 В кресчатой ризе ждет у мола.
                 Уж златокосая Моряна
                 Наречена святой Татьяной,
                 Она росистою звездою
                 Глядит в оконце слюдяное!
                 Восстань, о княже Гаврииле,
                 Пришел конец Сварожьей силе.
                 От мертвой сыти воев сонмы,
                 Сиянием креста ведомы,
                 Идут к родимой черемисе...
                 "Мой милый лебедь, пробудися!" -
                 Поет тростиночкой Татьяна. -
                 "Я выплываю из тумана,
                 Чтоб на пиру вино живое,
                 Руси Крещение второе,
                 Испить нам из единой чары!..
                 Приди ко мне, мой лебедь ярый!"

                 





                                                      





               ВАЛЕНТИНЕ БРИХНИЧЕВОЙ

               Заревеют нагорные склоны,
               Мглистей дали, туманнее бор.
               От закатной черты небосклона
               Ты не сводишь молитвенный взор.

               О туманах, о северном лете,
               О пустыне моленья твои,
               Обо всех, кто томится на свете,
               И кто ищет ко Свету пути.

               Отлетят лебединыя зори,
               Мрак и вьюги на землю сойдут
               И на тлеюще-дымном просторе
               Безотзывно молитвы замрут.

               39





               * * *

               Путь надмирный совершая,
               Посети меня родная,
               И с любовью
               К изголовью,
               Как бывало, припади.

               Я забуду смерти муку,
               С жизнью скорую разлуку,
               Прозревая,
               С верой чая,
               Кущи рая впереди.

               24





               Не отринь меня, Царица,
               Ангел, Дева, Дух и Птица,
               Одиноким не оставь!
               Предавая тело Змею,
               Я затишья вожделею
               Кипарисовых дубрав.

               Нераздельные судьбою,
               Мы увидимся с тобою
               Средь лазоревых полей.
               И, грозя кровавым жалом,
               На триумфе запоздалом
               Зашипит тлетворно Змей.

               25





               * * *

               Ты не плачь, моя касатка,
               Что на Юг лететь пора,
               Мне уснуть зимою сладко
               Под фатой из серебра.

               Снежный бор от вьюг студеных
               Сироту оборонит,
               Сказкой инеев узорных
               Боль - любовь угомонит.

               И когда метель-царица
               Допрядет снегов волну,
               О невесте-голубице
               Я под саваном вздохну. -

               58





               Бор проснется, снег растает,
               Улыбнется небосвод,
               Сердце зимнее взыграет,
               Твой предчувствуя прилет.

               59





                                                      





               Девичья.

               

               Вы, белила-румяна мои,
               Дорогие, новокупленные,

               На меду-вине развоженные,
               На бело лицо положенные,

               Разгоритесь зарецветом на щеках,
               Алым маком на девических устах,

               Чтоб пригоже меня, краше не было,
               Супротивницам-подруженькам назло.

               Уж я выйду на широкую гульбу -
               Про свою людям поведаю судьбу:

               "Вы не зарьтесь на жар-полымя румян,
               Не глядите на парчовый сарафан.

               Скоро девушку в полон заполонит
               Во пустыне тихозвонный, белый скит".

               Скатной ягоде не скрыться при пути -
               От любови девке сердца не спасти.

               (1909)

               5





               

               Западите-ка, девичьи тропины,
               Замуравьтесь травою-лебедой, -
               Молоденьке зеленой не топтати
               Макасатовым красным сапожком.

               Приубавила гульбища-воленья
               От зазнобушки грамотка-письмо;
               Я по зорьке скорописчату читала,
               До полуночи в думушку брала.

               Пишет девушке смертное прощенье
               С Ерусланова, милый, городка, -
               На поминку шлет скатное колечко,
               На кручинушку бел-гербовый лист.

               Я ложила колечко в изголовье, -
               Золотое покою не дает.
               С ранней пташкою девка пробудилась,
               Распрощалася с матерью, отцом.

               Обряжалася черною монашкой,
               Расставалась с пригожеством-красой...
               Замуравьтеся, девичьи тропины,
               Смольным ельником, частою лозой.

               (1912)

               6





               Полюбовная.

               На калиновом кусту
               Сладки ягоды в росту,
               Они зреют, половеют
               На заманку-щипоту.

               Затрудила щипота
               От калинова моста,
               От накладины тесовой,
               Молодецка долота.

               Малец кладочку долбил,
               Долотёшко притупил,
               На точило девку милу
               Ненароком залучил.

               Я не ведала про то -
               Вмоготу ли долото,
               Зарудело, заалело
               Камень-тело молодо...

               У малинова куста
               Нету плодного листа,
               Ах, в утробе по зазнобе
               Зреет ягода густа.

               На реке калинов мост
               В снежный кутается холст,-

               9





               Девке торный, незазорный
               Первопуток на погост.

               На погосте мил дружок
               Стружит гробик-теремок..
               Белый саван, сизый ладан -
               Светлый девичий зарок.

               (1912)

               10





               Лесная.

               Я пришел к тебе, сыр-дремучий бор,
               Из-за быстрых рек, из-за дальних гор,
               Чтоб у ног твоих, витязь-схимнище,
               Подышать лесной древней силищей!

               Ты прости, отец, сына нищего,
               Песню-золото расточившего,
               Не кудрявичем под гуслярный звон
               В зелен терем твой постучался он!

               Богатырь душой, певник розмыслом,
               Раздружился я с древним обликом,
               Променял парчу на сермяжину,
               Кудри-вихори на плешь-лысину.

               Поклонюсь тебе, государь, душой -
               Укажи тропу в зелен терем свой!
               Там, двенадцать в ряд, братовья сидят -
               Самоцветней зорь боевой наряд...

               Расскажу я им, баснослов-баян,
               Что в родных степях поредел туман,

               19





               Что сокрылися гады, филины,
               Супротивники пересилены,

               Что крещеный люд на завалинах
               Словно вешний цвет на прогалинах...

               Ах, не в руку сон! Седовласый бор
               Чуда-терема сторожит затвор:
               На седых щеках слезовая смоль,
               Меж бровей-трущоб вещей думы боль.

               

               20





               Острожная.

               На припеке цветик алый
               Обезлиствел и поблек -
               Свет-детина разудалый
               От зазнобушки далек.

               Он взвился бы буйной птицей -
               Цепи-вороги крепки,
               Из темницы до светлицы
               Перевалы велики.

               Призапала к милой стежка,
               Буреломом залегла.
               За окованным окошком -
               Колокольная игла.

               Всё дозоры да запоры,
               Каземат - глухой капкан...
               Где вы, косы - темны боры,
               Заряница - сарафан ?

               В белоструганой светелке
               Кто призарился на вас,

               24





               На фату хрущата шелка,
               На узорный канифас?

               Заручился кто от любы
               Скатным клятвенным кольцом:
               Волос - зарь, малина - губы,
               В цвет черемухи лицом? ..

               Захолонула утроба,
               Кровь, как цепи, тяжела...
               Помяни, душа-зазноба,
               Друга - сизого орла!

               Без ножа ему неволя
               Кольца срезала кудрей,
               Чтоб раздольней стало поле,
               Песня-вихорь удалей.

               Чтоб напева ветровова
               Не забыл крещеный край...
               Не шуми ты, мать-дуброва,
               Думу думать не мешай!

               

               25





               Кабацкая

               Летел орел за тучею,
               Вдогонку за гремучею,
               Он воздухи разреживал,
               А туч не опереживал.

               Упал орел на застреху
               Кружала затрапезного,
               Повыглядел в оконницу
               Становище кабацкое.

               Он в пляс пошел - завихрился,
               Обжег метельным холодом,
               Нахвальщиков-кудрявичей
               Притулил на залавицы...

               Ой, яра кровь орлиная,
               Повадка - поступь гульная,
               Да чарка злая, винная,
               Что песенка досюльная,

               28





               Не мимо канет-молвится.
               Глянь, пьяница-пропойщина,
               Мирская краснобайщина,
               Тебе ль попарщик сиз орел,
               Что с громом силой мерялся,
               С крыла дожди отряхивал,
               С зениц стожары-сполохи,

               Ан он, за красоулею
               Погнавшись, стал вороною,
               Каркуньей загумённою.

               А и всё-то она, ворона, грает,
               На весь свет растопорха пеняет:
               "Извели меня вороги-люди,
               Опризорили зависть да лихо,
               Разлучили с невестой-звездою,
               Подружили с вороньею жирой,
               С загумённою, пьяною долей!"

               29





               Рыбачья.

               Как по реченьке-реке
               В острогрудом челноке,

               Где падун-водоворот,
               Удалой рыбак плывет.

               У него приманно рус,
               Закудрявлен лихо ус,

               Парус - облако, весло -
               Лебединое крыло.

               Подмережник - жемчуга,
               Во мереже два сига,

               Из сиговины один -
               Рыбаку заочный сын.

               В прибережной осоке,
               В лютой немочи-тоске

               Заломила руки мать.
               Широка речная гладь;

               33





               Желтой мели полоса -
               Словно девичья коса,

               Заревые янтари -
               Жар-монисто на груди.

               С рыболовом, крутобок,
               Бороздит янтарь челнок.

               Глуби ропщут: так иль сяк -
               Будешь ты на дне, рыбак.

               

               34





               Сказке.

               Ветхая ставень резьба,
               Кровли узорный конек.
               Тебе, моя сказка, судьба
               Войти в теремок.

               Счастья-Царевны глаза
               Там цветут в тишине,
               И пленных небес бирюза
               Томится в окне.

               По зиме в теремок прибреду
               Про свои поведать вины,
               И глухую старуху найду
               Вместо синей звенящей весны.

               50





                                                      





                * * *

                Кабы я не Акулиною была,
                Не Пахомовной по батюшке слыла,
                Не носила б пятишовки с галуном,
                Становицы с оподольником,
                Еще чалых кос под сборником,-
                Променяла бы я жарник с помелом
                На гнедого с плящим огненным ружьём,
                Ускакала бы со свекрова двора
                В чужедальщину, где вражьи хутора,
                Где станует бусурманская орда,
                Словно выдра у лебяжьего гнезда;
                Разразилабы я огненным ружьем,
                Супротивника с нахвальщиком-царем.
                "Не хвались де, снаряжаючись на рать,
                На крещеную мирскую благодать,
                Лучше выдай-ка за черныя вины
                Из ордынской государевой казны
                На мужицкий полк алтынов по лубку,
                А на бабий чин камлоту по куску,
                Старикам по казинетовым портам,
                Бабкам-клюшницам по красным рукавам;

                20





                Еще дитятку Алешеньке
                Зыбку с пологом алешеньким,
                Чтобы полог был исподом канифас,
                На овершьи златоризый чудный Спас,
                По закромкам были б рубчаты мохры,
                Чтобы чада не будили комары,
                Не гусело б его платьице
                В новой горенке на матице!"

                21





                РУСЬ

                Не косить детине пажен,
                Не метать крутых стогов,
                Кладенец из красных ножен
                Он повынул на врагов.

                Наговорна рукоятка,
                Лезвие - светлей луча,
                Будет ворогу не сладко
                От мужицкаго меча!

                У детины кудри - боры,
                Грудь - Уральские хребты,
                Волга реченька - оборы,
                Море синее - порты.

                Он возстал за сирых братов,
                И, возмездием горя,
                Пал на лысину Карпатов
                Кладенец богатыря.

                28





                Можно б вспять, поправши злобу,
                Да покинешь ли одну
                Русь Червонную - зазнобу
                В басурманском полону!

                Гоже ль свадебную брагу
                Не в Белградской гридне пить,
                Да и как же Дружку-Прагу
                Рушником не подарить!

                Деду Киеву похула
                Алый краковский жупан...
                Словно хворост, пушек дула
                Попирает великан.

                Славься Русь! Краса-девица.
                Ладь колечко и фату,-
                Уж спрядает заряница
                Бранной ночи темноту.

                Вспыхнет день под небосклоном,-
                Молодых в земле родной
                Всеславянским брачным звоном
                Встретит Новгород седой!

                29





                                                        





            КОММУНА.

            Боже, Свободу храни, -
            Краснаго Государя Коммуны,
            Дай ему долгие дни
            И в венец лучезарныя луны!

            Дай ему скипетр - зарю,
            Молнию - меч правосудный!..
            Мы Огневому Царю
            Выстроим терем пречудный:

            Разум положим в углы,
            Окна - чистейшая совесть...
            Братския груди-котлы
            Выварят звездную повесть.

            Повесть потомки прочтут, -
            Строк преисподния глуби...
            Ярый, строительный труд
            Только отважный полюбит.

            81





            Боже, Коммуну храни -
            Краснаго мира подругу!
            Наши набатные дни -
            Гуси, летящие к югу.

            Там голубой океан,
            Дали и теплыя мели...
            Ала Россия от ран,
            От огневодной купели.

            Сладко креститься в огне,
            Искры в знамена свивая,
            Пасть и очнуться на дне
            Невозмутимаго рая.

            82





            ***

            Миллионам ярых ртов,
            Огневых взалкавших глоток,
            Антидор моих стихов,
            Строки ярче косоплеток.

            Красный гром в моих крылах,
            Буруны в немолчном горле,
            И в родимых деревнях,
            Знают лет и клекот орлий.

            В черносошной глубине
            Есть блаженная дубрава,
            Там кручинятся по мне
            Две сестры: Любовь и Слава.

            И вселенский день придет, -
            Брак Любви с орлиным словом;
            Вещий, гусельный народ
            Опочиет по дубровам.

            90





            Золотыя дерева
            Свесят гроздьями созвучья,
            Алконостами слова
            Порассядутся на сучья.

            Будет птичница-душа
            Корм блюсти, стожары пуха.
            И виссонами шурша,
            Стих войдет в чертоги духа.

            Обезглавить карандаш
            Сводню старую - бумагу,
            И слетятся в мой шалаш
            Серафимы слушать сагу.

            Миллионы звездных ртов
            Взалчут песни-антидора...
            Я  - полесник хвойных слов
            Из Олонецкаго бора.

            91






            МЕДНЫЙ КИТ.

            Объявится Арахлин-град,
            Украшенный ясписом и сардисом,
            Станет подорожник кипарисом,
            И кукуший лен обернется в сад.

            Братья, это наша крестьянская, красная культура,
            Где звукоангелы сопостники людских пабедок и просонок!
            Карнаухий кот мудрей, чем Лемура,
            И мозг Эдиссона унавозил в веках поросенок.

            Бодожок Каргопольского Бегуна - коромысло весов вселенной,
            И бабкино веретено сучит бороду самого Бога: -
            Кто беременен соломой, - родит сено,
            Чтоб не пустовали ясли Мира - Великаго Единорога. -

            107





            Чтобы мерна была жвачка Гималайнозубых полушарий,
            (Она живет в очапе и в ткацком донце.)
            Много на Руси уездных татарий
            От тоски,  что нельзя опохмелиться  солнцем.

            Что луну не запечь, как палтосу, в тесто,
            И Тихий океан не влить в самовар. -
            Не величайте революцию невестой,
            Она только сваха, принесшая дар -

            В кумачном платочке яичко и свечка,
            (Газеты пищат, что грядет Пролеткульт.)
            Изба - Карфаген, арсеналы же - печка,
            По зорким печуркам не счесть катапульт.

            Спешите враги - легионы чернильниц,
            Горбатых вопросов, поджарых тире,
            Развеяться прахом у пахотных крылец,
            Где Радужный Всадник и конь в серебре!

            Где тропка лапотная - план мирозданья,
            Зарубки ступеней - укрепы земли,
            Там в бухтах сосновых от бурь и скитанья
            Укрылись родной красоты корабли.

            108





            Вон песни баркас - пламенеющий парус,
            Ладья поговорок, расшива былин...
            Увы! Оборвался Дивеевский гарус,
            Увял Серафима Саровскаго крин.

            На дух мироварниц не выйдет Топтыгин,
            Не выловит чайка леща на уху...
            Я верю вам, братья Есенин, Чапыгин, -
            Трущобным рассказам и ветру-стиху:

            Инония-град, Белый скит, - не Почаев,
            Они - наши уды, Почаев же - трость.
            Вписать в житие Аввакумов, Мамаев,
            Чтоб Бог не забыл черносошную кость.

            И вспомнил Вселюбящий, снял семь печатей
            С громовых страниц, с ураганных миней,
            И Спас Ярославский на солнечном плате
            Развеял браду смертоноснее змей: -

            Скуратовы очи, татарския скулы,
            Путина к Царьграду - лукавый пробор...
            О, горе! В потире ныряют акулы,
            Тела пожирая и жертвенный сор.

            109





            Всепетая Матерь сбежала с иконы,
            Чтоб вьюгой на Марсовом поле рыдать,
            И с Псковскою Ольгой, за желтыя боны,
            Усатым мадьярам себя продавать.

            О, горе! Микола и светлый Егорий
            С поличным попались: отмычка и нож...
            Смердят облака, прокаженныя зори
            На Божьей косице стоногая вошь.

            И вошь - наша гибель. Завшивело солнце,
            И яростно чешет затылок луна. -
            Рубите ж Судьбину на баню с оконцем,
            За ним присносущних небес глубина!

            Глядите в глубинность, там рощи - смарагды,
            Из ясписа даль, избяные коньки, -
            То новая Русь - совладелица ада,
            Где скованы дьявол и Ангел Тоски.

            Вперяйтесь в глубинность, там нищие в бармах,
            И с девушкой пляшет Кумачневый Спас.
            Не в книгах дозреет, а в Красных Казармах
            Адамотворящий, космический час.

            110





            Погибла Россия - с опарой макитра,
            Черница-Калуга, перинный Устюг!
            И новый Рублев, океаны - палитра,
            Над Ликом возводит стоярусный круг. -

            То символы тверди плененной и сотой,
            (Девятое небо пошло на плакат)
            По горним просёлкам, крылатою ротой
            Спешат Серафимы в Святой Петроград.

            На Марсовом поле сегодня обедня
            На тысяче красных, живых просфорах,
            Матросская песня канонов победней,
            И брезжат лампадки в рабочих штыках.

            Матросы, матросы, матросы, матросы -
            Соленое слово, в нем глубь и коралл; -
            Мы родим моря, золотые утесы,
            Где гаги - слова для ловцов-Калевалл.

            Прости, Кострома в душегрейке шептухи!
            За бурей "прости", словно саван, шуршит.
            Нас вывезет к солнцу  во Славе и Духе
            Наядообразный, пылающий кит.

            111





                                                





              * * *

              Сердцу сердца говорю:
              Близки межи роковые,
              Скоро вынесет ладью,
              На просторы голубые.-

              Не кручинься и не плачь,
              Необъятно, и бездумно,
              Одиночка и палач -
              Всё так ново и безумно.

               Не того в отшедшем жаль,
              Что надеждам изменило,
              Жаль, что родины печаль
              Жизни море не вместило.

              Что до дна заметено
              Зарубежных вьюг снегами,
              Рокоча, как в старь, оно
              Не заспорит с берегами.

              27





              * * *

              Старый дом зловеще гулок,
               Бел под лунным серебром.
              Час мечтательных прогулок,
              Встреч и вздохов о былом.

              Но былому неподвластны -
              Мы в грядущее глядим,
              Замок сказочно прекрасный
              Под луною сторожим.

              Выйдем в сад, с тобою рядом
              Мне так ново, так светло.
              Под луны волшебным взглядом
              Ты, как белое крыло.

              Оттого ли, как в темнице,
              Сердцу плачется с утра,
              Что тебе - урочной птице
              Отлететь на Юг пора?

              41





              Иль душе поверить тяжко,
              Что забыт в саду глухом,
              Твоего возврата, пташка,
              Не дождется лунный дом?

              42





              * * *

              Ты не плачь, не крушись,
              Сердца робость избудь,
              И отбыть не страшись
              В предуказанный путь.

              Чем ущербней зима
              К мигу солнечных встреч,
              Тем угрюмей тюрьма
              Будет сказку стеречь.

              И в весенний прилет
              По тебе лишь одной
              У острожных ворот
              Загрустит часовой.

              48





              * * *

              Я - мраморный ангел на старом погосте,
              Где схимницы-ели да никлый плакун,
              Крылом осеняю трухлявые кости,
              Подножья обветренный, ржавый чугун;
              В руке моей лира, и бренные гости
              Уснули под отзвуки каменных струн.

              И многие годы, судьбы непреклонней,
              Блюду я забвение, сны и гроба.
              Поэзии символ - мой гимн легкозвонней,
              Чем осенью трав золотая мольба...
              Но  бдите и бойтесь ! За глубью ладоней,
              Как буря в ущельи, таится труба!

              51





              * * *

              Нам закляты и заказаны
              К пережитому пути,
              И о том, что с прошлым связано,
              Ты не плачь и не грусти:

              Настоящего видениям -
              Огнепальные венки,
              А безвестным поколениям -
              Снежной сказки лепестки.

              52





              * * *

              Я за гранью, я в просторе
              Изумрудно - голубом,
              И не знаю, степь иль море
              Расплеснулося кругом.

              Прочь ветрила размышленья,
              Рифм маячные огни,
              Ветром воли и забвенья
              Поле- море полыхни !

              Чтоб души корабль надбитый,
              Путеводных волен уз,
              Не на прошлого граниты
              Драгоценный вынес груз ! ..

              Колыбельны трав приливы,
              Кругозор, как моря дно.
              Спит ли ветер? Спят ли нивы?
              - Я уснул давно... Давно.

              55





              ПОЛУНОЩНИЦА.

              

              Всенощные свечи затеплены,
              Златотканные подножья разостланы,
              Воскурен ладан невидимый,
              Всколыбнулося било вселенское,
              Взвеяли гласы серафимские;
              Собирайтесь-ка, други, в Церковь Божию,
              Пречудную, пресвятейшую!
              Собираючись, други, поразмыслите,
              На себя поглядите оком мысленным,
              Не таится ли в ком слово бренное,
              Не запачканы ль где ризы чистые,
              Легковейны ль крыла светозарные?
              Коль уста - труба, ризы - облако,
              Крылья - вихори поднебесные,
              То стекайтесь в Храм все без боязни!

              75





              

              Растворитеся врата
              Пламенного храма,
              Мы - глашатаи Христа,
              Первенцы Адама.

              Человечий бренный род
              Согрешил в Адаме,-
              Мы омыты вместо вод
              Крестными кровями.

              Нам дарована Звезда,
              Ключ от адской бездны,
              Мы порвали навсегда
              Смерти плен железный.

              Вышли в райские луга,
              Под живые крины,
              Где не чуется Врага
              И земной кручины.

              Где смотреть Христу в глаза -
              Наш блаженный жребий,
              Серафимы - образа,
              Свечи - зори в небе.

              76





              

              Наша нива - тверди круг,
              Колосится звездной рожью,
              И лежит вселенский плуг
              У Господнего подножья.

              Уж отточены серпы
              Для новины лучезарной,
              Скоро свяжется в снопы
              Колос дремлюще-янтарный !

              
              Аминь !

              77





              * * *

              Спят косогор и река
              Призраком сизо - туманным.
              Вот принесло мотылька
              Ночи дыханьем медвяным.

              Шолом избы, как челнок,
              В заводи смерти глядится...
              Ангелом стал мотылек
              С райскою ветвью в деснице.

              Слышу бесплотную весть -
              Голос чарующе властный:
              "Был ты и будешь, и есть -
              Смерти вовек непричастный".

              80





              * * *

              Не верьте, что бесы крылаты,
              У них, как у рыбы, пузырь,
              Им любы глухие закаты,
              И моря полночная ширь.

              Они за ладьею акулой,
              Прожорливым спрутом плывут;
              Утесов подводные скулы -
              Геенскому духу приют.

              Есть бесы молчанья, улыбки,
              Дверного засова, и сна...
              В гробу и в младенческой зыбке
              Бурлит огневая волна.

              В кукушке и в песенке пряхи
              Ныряют стада бесенят.
              Старушьи, костлявые страхи
              Порука, что близится ад.

              89





              О, горы, на нас упадите,
              Ущелья, окутайте нас !
              На тле, на воловьем копыте
              Начертан громовый рассказ.

              За брашном, за нищенским кусом
              Рогатые тени встают...
              Кому же воскрылья с убрусом
              Закатные ангелы ткут?

              90





              * * *

              Вы деньки мои - голуби белые,
              А  часы - запоздалые зяблики,
              Вы почто отлетать собираетесь,
              Оставляете сад мой пустынею.

              Аль осыпалось красное вишенье,
              Виноградье мое приувянуло,
              Али дубы матерые, вечные,
              Буреломом, как зверем, обглоданы.

              Аль иссякла криница сердечная,
              Али веры ограда разрушилась,
              Али сам я - садовник испытанный
              Не возмог прикормить вас молитвою.

              Проворкуйте, всевышние голуби,
              И прожубруйте, дольние зяблики,
              Что без вас с моим вишеньем станется:
              Воронью оно в пищу достанется.

              91





              По отлете ж последнего голубя
              Постучится в калитку дырявую
              Дровосек с топорами да пилами,
              В зипунище, в лаптищах с оборами.

              Час за часом, как поздние зяблики,
              Отлетает в пространство глубинное...
              Чу! Как няни сверчковая песенка
              Прозвенело крыло голубиное.

              92





              * * *

              Отвергнув мир, врагов простя,
              Собрат букашке многоногой,
              Как простодушное дитя,
              Сижу у хижины порога.

              Смотрю на северный закат,
              Внимаю гомону пингвинов,
              Взойти на Радужный Фрегат,
              В душе надежды не отринув.

              Уже в дубраве листопад
              Намел смарагдов, меди груду...
              Я здесь бездумен и крылат
              И за морями светел буду.

              95





              * * *
              Отгул колоколов, то полновесно-четкий,
              То дробно-золотой, колдует и пьянит.
              Кто этот, в стороне, величественно-кроткий,
              В одежде пришлеца, отверженным стоит?

              Его встречаю я во храме, на проселке,
              По виду нищего, в лохмотьях и в пыли,
              Дивясь на язвы рук, на жесткие иголки,
              Что светлое чело короной оплели.

              Ужели это "Он"? О, сердце,- бейся тише!
              Твой трепетный восторг гордынею рожден;-
              По ком томишься ты, тот в полумраке ниши,
              Поруганный мертвец, ко древу пригвожден.

              Бесчувственному чужд пришелец величавый,
              Служитель перед ним тимьяна не курит,
              И кутаясь во мглу, как исполин костлявый,
              С дыханьем льдистым смерть Его очей бежит.

              98





              * * *

              Как звезде, пролетной  тучке,
              Мне отчизна - синева.
              На терновника колючке
              Кровь, заметная едва.

              Кто прошел стезею правой,
              Не сомкнув хвалебных уст ?
              Шелестит листвою ржавой
              За окном колючий куст:

              "Чтоб на Божьем аналое
              Сокровенное читать,
              Надо тело молодое
              Крестным терном увенчать".

              108





              ***
              

              1.

              Ах, вы други - полюбовные собратья,
              Обряжайтеся в одежу - в цветно платье.

              Снаряжайтесь, умывайтеся беленько,
              Расцвечайтеся, как зорюшка, аленько,

              Укрепитеся, собратья, хлебом-солью,
              Причаститеся незримой Агнчьей кровью!

              Как у нас ли, други, ныне радость:
              Отошли от нас болезни, смерть и старость.

              Стали плотью мы заката зарянее,
              Поднебесных облак-туч вольнее.

              Разделяют с нами брашна серафимы,
              Осеняют нас крылами легче дыма.

              Сотворяют с нами знамение-чудо,
              Возлагают наши  душеньки на блюдо.

              109





              Дух возносят серафимы к Саваофу,
              Телеса на Иисусову голгофу.

              Мы в раю вкушаем ягод грозди,
              На земле же терпим крест и гвозди.

              Перебиты ваши голени и ребра...
              Ей, гряди ко стаду, Пастырь добрый !

              Аминь.

              110





              ***
              2.

              Мне сказали - Света век на видать,
              Белый Светик и поныне во глазах.

              Я возьму каленовострую стрелу,
              На  полете звонкоперой накажу:

              "Не кровавь, стрела зубчата, острия,
              Ни о зверя, ни о малого червя".

              Не послушалась каленая меня,
              Полетела за туманные моря.

              За морями синий камешек лежит,
              Из-под камня быстра реченька бежит,

              Вдоль по речке лебедь белая плывет,
              Выше берега головушку несет,

              Выше леса крылья взмахивает,
              На  себя водицу вспляскивает.

              111





              Угодила звонкоперая стрела
              В жилу смертную лебяжьего крыла; -

              Дрогнул берег, зашаталися леса,
              Прокатилися по взгорьям голоса:

              "Ныне, други, сочетался с братом брат:
              С белой яблоней - зеленый виноград !"

              112





              ***
              3.

              Ты взойди, взойди, Невечерний свет,
              С  земнородными положи завет!

              Чтоб от ныне ли до скончания
              Позабылися скорби давние,

              Чтоб в ночи душе не кручинилось,
              В утро белое зла не виделось,

              Не желтели бы травы тучные,
              Ветры веяли б сладкозвучные,

              От земных сторон смерть бежала бы,
              Твари  дышущей смолкли б жалобы.

              Ты взойди, взойди, Невечерний свет,-
              Необорный меч и стена от бед!

              Без Тебя, отец, вождь, невеста, друг,
              Не найти  тропы на животный луг.

              113





              Зарных ангельских не срывать цветов,
              Победительных не сплетать венков,

              Не взыграть в трубу, в гусли горние,
              Не завихрить крыл, ярче молнии.

              114





              УСЛАДНЫЙ СТИХ.

              Под ивушкой зеленой,
              На муравчатом подножьи травном,
              Где ветер-братик нас в уста целует,
              Где соловушко свирель поет-жалкует,
              Соберемся-ка мы, други-братолюбцы,
              Тихомудрой, тесною семейкой,
              Всяк с своей душевною жилейкой.

              Мы вспоем-ка, друженьки, взыграем,
              Глядючи друг другу в очи возрыдаем,
              Что ль о той приземной доле тесной,
              Об украшенной обители небесной,
              Где мы в Свете Неприступном пребывали,
              Хлеб животный, воду райскую вкушали,

              115





              Были общники Всещедрой Силы,
              Громогласны, световидны, шестикрылы...
              Серафимами тогда мы прозывались,
              Молоньею твари трепетной казались...
              Откликались бурей - молвью громной,
              Опоясаны броней нерукотворной.

              Да еще мы, братики, воспомним,
              Дух утробу брашном сладостным накормим,
              Как мы, духи, человечью плоть прияли,
              Сетовязами, ловцами в мире стали,
              Как рыбачили в водах Генисарета:
              Где, Ты,- Альфа и Омега, Отче Света?..

              Свет явился, рек нам: "Мир вам, други!"
              Мы оставили мережи и лачуги,
              И пошли во след Любови-Света,
              Воссиявшего земле от Назарета.

              Рек нам Свете: "С вами Я во веки!
              Обагрятся кровью вашей реки,
              Плотью вашей будут звери сыты,
              Но в уме вы Отчем не забыты".

              Мы восплещем, други, возликуем,
              За одно с соловкой пожалкуем.
              С вешней ивой росно прослезимся,
              В серафимский зрак преобразимся:

              116





              Наши лица заряницы краше,
              Молоньи лучистей ризы наши,
              За спиной шесть крылий легковейных,
              На кудрях венцы из звезд вечерних!

              Мы восплещем зарными крылами
              Над кручинными, всерусскими полями,
              Вдунем в борозды заплаканные нови
              Дух живой, всепобеждающей любови,-

              И в награду, друженьки, за это
              Вознесут нас крылья в лоно света.

              117





              * * *

              Месяц - рог олений,
              Тучка - лисий хвост.
              Полон привидений
              Таежный погост.

              В заревом окладе
              Спит Архангел Дня.
              В Божьем вертограде
              Не забудь меня.

              Там святой Никита,
              Лазарь - нищим брат.
              Кирик и Улита
              Страсти утолят.

              В белом балахонце
              Скотий врач - Медост...
              Месяц, как оконце,
              Брезжит на погост.

              143





              Темь соткала куколь
              Елям и бугру.
              Молвит дед: "Не внука-ль
              Выходил в бору".

              Я в ответ: "Теперя
              На пушнину пост:
              И меня, как зверя,
              Исцелил Медост".

              144





              * * *

              Посмотри, какие тени
              На дорогу стелют вязы !
              Что нам бабушкины пени,
              Деда нудные рассказы.

              Убежим к затишью речки
              От седой, докучной ровни...
              У тебя глаза, как свечки
              В полусумраке часовни.

              Тянет мятою от сена,
              Затуманились покосы.
              Ты идешь, бледна, как пена,
              Распустив тугие косы.

              Над рекою ветел лапы,
              Тростника пустые трости.
              В ивняке тулья от шляпы: -
              Не вчерашнего ли гостя?

              153





              Он печальнее, чем ели
              На погосте, в час заката...
              Ты дрожишь, белей кудели,
              Вестью гибели объята.

              Ах, любовь, как воск для лепки,
              Под рукою смерти тает!...
              "Святый Боже, святый крепкий", -
              Вяз над омутом вздыхает.

              154





              * * *

              Невесела нынче весна,
              В полях безголосье и дрёма,
              Дымится, от ливней черна,
              На крышах избенок солома.

              Окутала сизая муть
              Реку и на отмели лодку.
              Как узника, тянет взглянуть
              За пасмурных облак решетку.

              Душа по лазури грустит,
              По ладану ландышей, кашек.
              В лиловых потемках ракит
              Не чуется щебета пташек.

              Ужель обманула зима,
              И сны, что про солнце шептали?
              Плывут облаков терема
              В рябые, потусклые дали.

              158





              * * *

              Возят щебень, роют рвы,
              Понукают лошаденок.
              От встревоженной травы
              Дух идет, горюч и тонок.

              В лысый пень оборотясь,
              На людей дивится леший: -
              Где дремала топь и грязь,
              Там снует ездок и пеший.

              И береза, зелень кос
              Гребню ветра подставляя,
              Как вдова, бледна от слез:
              - Тяжела-де участь злая.

              Камни-очи луговин
              От тоски посоловели,
              Прячут изморозь седин
              Под кокошниками ели.

              172





              И звериный бог Медост
              Пришлецам грозит корягой:
              Мол пробыть до первых звезд,
              Опосля уйти ватагой.

               Вот и звезды, как грибы,
              На опушке туч буланых...
              Вторя снам лесной избы,
              Дед бранит гостей незваных:

              "Принесло лихую рать,
               Зайцу филина-соседа!"..
              И с божницы Богомать
              Смотрит жалостно на деда.

              А над срубленной сосной,
              Где комарьи зой и плясы,
              "Со святыми упокой", -
              Шепчет сумрак седовласый.

              173





              СМЕРТЬ РУЧЬЯ.

              Туча - ель, а солнце - белка
              С раззолоченным хвостом,
              Синева - в плату сиделка
              Наклонилась над ручьём.

              Голубеют воды - очи,
              Но не вспыхивает в них
              Прежних удали и мочи,
              Сновидений золотых.

              Мамка кажет: "Эво, елка!
              Хворь, дитя, перемоги"...
              У ручья осока - челка,
              Камни - с лоском сапоги.

              На бугор кафтан заброшен,
              С чернью петли, ал узор.
              И чинить его упрошен
              Пропитуха мухомор.

              206





              Что наштопает портняжка,
              Всё ветшает, как листы; -
              На ручье ж одна рубашка,
              Да посконные порты.

              От лесной, пролетней гари
              Веет дремою могил...
              Тише, люди, тише, твари, -
              Светлый отрок опочил!

              207





              * * *

              Ель мне подала лапу, береза серьгу,
              Тучка канула перл, просияв на бегу,
              Дрозд запел "Блажен муж" и "Кресту Твоему"...
              Утомилась осина вязать бахрому.
              В луже крестит себя обливанец-бекас,
              Ждет попутного ветра небесный баркас: -
              Уж натянуты снасти, скрипят якоря,
              Закудрявились пеной Господни моря,
              Вот и сходню убрал белокрылый матрос...
              Не удачлив мой путь, тяжек мысленный воз!
              Кобылица-душа тянет в луг, где цветы,
              Мята слов, древозвук, купина красоты. -
              Там, под Дубом Покоя, накрыты столы,
              Пиво Жизни в сулеях, и гости светлы -
              Три пришельца, три солнца, и я - Авраам,
              Словно ива ручью, внемлю росным словам:
              " Родишь сына - звезду, алый песенный сад,
              Где не властны забвенье и дней листопад,
              Где береза серьгою и лапою ель
               Тиховейно колышут мечты колыбель".

              208





              НЕБЕСНЫЙ ВРАТАРЬ.

              Как у кустышка у ракитова,
              У колодечка у студеного,
              Не донской казак скакуна поил,-
              Молодой гусар свою кровь точил,
              Вынимал с сумы полотенышко,
              Перевязывал раны черные...
              Уж как девять ран унималися,
              А десятая, словно вар кипит...

              С белым светом гусар стал прощатися,
              Горючьми слезьми уливатися:
              "Ты прощай-ка, родимая сторонушка,
              Что ль бажоная теплая семеюшка!
              Уж вы, ангелы поднебесные,
              Зажигайте-ка свечи местные, -
              Ставьте свеченьку в ноги резвые,
              А другую мне к изголовьицу!
              Ты, смеретушка - стара тетушка,
              Тише бела льна выпрядь душеньку".

              219





              Откуль-неоткуль добрый конь бежит,
              На коне-седле удалец сидит,
              На нем жар-булат, шапка-золото,
              С уст текут меды - речи братские:
              "Ты признай меня, молодой солдат,
              Я дозор несу у небесных врат,
              Меня ангелы славят Митрием,
              Преподобный лик - Свет-Солунскиим.
              Объезжаю я Матерь-Руссию,
              Как цветы вяжу души воинов...
              Уж ты стань, солдат, быстрой векшею,
              Лазь на тучу-ель к солнцу красному.
              А оттуль тебе мостовичина
              Ко маврийскому дубу-дереву,-
              Там столы стоят неуедные,
              Толокно в меду, блинник масленый;
              Стежки торные поразметены,
              Сукна красные поразостланы".

              220





              ПОМИННЫЙ ПРИЧИТ.

              Покойные солдатские душеньки
              Подымаются с поля убойного:
              До подкустья они - малой мошкою,
              По надкусью же - мглой столбовитою,
              В Божьих воздухах синью мерещатся,
              Подают голоса лебединые,
              Словно с озером гуси отлётные,
              С святорусской сторонкой прощаются.

              У заставы великой, предсолнечной,
              Входят души в обличие плотское,
              Их встречают там горние воины
              С грознокрылым Михайлом архангелом,
              По три-краты лобзают страдателей,
              Изгоняют из душ боязнь смертную.
              Опосля их ведут в храм апостольский -
              По своим телесам окровавленным
              Отстоять поминальную служебку.
              Правит службу им Аввакум пророк,

              232





              Чтет писание Златоуст Иван,
              Херувимский лик плещет гласами,
              Солнце-колокол точит благовест.

              Как улягутся веи сладкие,
              Сходит Божий Дух на солдатушек,
              Словно теплый дождь озимь ярую,
              Насыщая их брашном ангельским,
              Горечь бренных дней с них смываючи,
              Раны черные заживляючи...

              На последки же громовник Илья,
              Со Еремою запрягальником,
              Снаряжают им поезд огненный, -
              Звездных меринов с колымагами,
              Отвезти гостей в преблаженный рай,
              Где страдателям уготованы
              Веси красные, избы новые,
              Кипарисовым тесом крытые,
              Пожни сенные - виноград-трава,
              Пашни вольные, бесплатежные -
              Всё солдатушкам уготовано,
              Храбрым душенькам облюбовано.

              233





              * * *

              Гей, отзовитесь, курганы,
              Клады, седые кремли, -
              Злым вороньем басурманы
              Русский рубеж облегли!

              Чуется волчья повадка,
              Рысье мяуканье, вой...
              Аль булавы рукоятка
              С нашей не дружна рукой?

              Али шишак златолобый
              Нам не по ярую бровь?
              Пусть богатырские гробы
              Кроет ковыльная новь, -

              Муромцы, Дюки, Потоки
              Русь и поныне блюдут...
              Чур нас! Вещуньи-сороки
              Щокот недобрый ведут,

              234





              В сутемень плачут гагары,
              Заяц валежник грызет,-
              Будут с накладом товары,
              Лют на поганых поход.

              Гром от булатных ударов
              Слаще погудной струны...
              Радонеж, Выгово, Саров, -
              Ваших имен баюны.

              Гей, отзовитеся, деды, -
              Правнуков меч не ослаб!
              Витязю после победы
              Место в светелке у баб.

              Ждут его сусло, что пенник,
              Гребень-шептун перед сном,
              В бане ж духмянистый веник,
              Шайка с резным ободком.

              Хата чужбины не плоше,
              К суслу кто ж больно охоч,-
              С первой веселой порошей
              Зыбку для первенца прочь.

              Ярого кречета раны
              Сыну-орлу не в изъян...
              Мир вам, седые курганы,
              Тучи, сказитель-бурьян!
              1915 г.

              235





              СКРЫТНЫЙ СТИХ.

              

              

              Не осенний лист падьмя-падет,
              Не березовый наземь валится,
              Не костер в бору по моховищам
              Стелет саваном дымы-пажегу, -
              На Олон реку, на Секир гору
              Соходилася нища братия. -
              Как Верижники с Палеострова,
              Возгорельщики с Красной Ягремы,

              236





              Солодяжники с речки Андомы,
              Крестоперстники с Нижней Кудамы,
              Толоконники с Ершеедами,
              Бегуны-люди с Водохлебами,
              Всяка сборица-Богомольщина:
              Становилася нища братия
              На велик камень, со которого
              Бел плитняк плитят на могилища,
              Опосля на нем - внукам памятку -
              Пишут теслами год родительский,
              Чертят прозвище и изочину,
              На суклин щербят кость Адамову...

              Не косач в силке ломит шибанки,
              Черный пух роня, кровью капая,
              Не язвец в норе на полесника
              Смертным голосом кличет Ангела, -
              Что ль звериного добра пестуна, -
              Братья-старища свиховалися,
              О булыжину лбами стукнули,-
              Уху Спасову вестку подали:
              "Ты, Пречистый Спас, Саваофов Сын,-
              Не поставь во грех воздыхания:
              Али мы Тебе не служители,
              Нищей лепоты не рачители,
              Не плакиды мы, не радельщики,
              За крещеный мир не молельщики,
              Что нашло на нас время тесное,
              Негде нищему куса вымолить,

              237





              Малу луковку во отишьи съесть? -
              Во посад идти, - там табашники,
              На церковный двор,- всё щепотники,
              В поле чистое,- там Железный Змий,
              Ко синю морю,- в море Чудище!

              Железняк летит, как гора валит,
              Юдо водное Змию побратень:
              У них зрак - огонь, вздохи - торопы,
              Зуб - литой чугун, печень медная -
              Запропасть от них Божью страннику,
              Зверю, птичине на убой пойти,
              Умной рыбице в глубину спляснуть!"

              Покуль старища Спасу плакались,
              На кажину тварь легота нашла:
              Скокнул заюшка из-под кустышка,
              Вышел журушка из болотины,
              Выдра с омута наземь вылезла,
              Лещ по заводи пузыри пустил,
              Ель на маковке крест затеплила.
              Как на озере Пододонница,
              Зелень кос чеша, гребень выронит,
              И пойдет стозвон по зажоринам,
              Через гатища, до матерых луд,
              Где судьба ему в прах рассыпаться,
              Засинеть на дне ярым жемчугом,-
              Так молельщикам Глас почуялся:
              "Погублю Ум Зла Я Умом Любви,

              238





              Положу препон силе Змиевой,
              Проращу в аду рощи тихие,
              По земле пущу воды сладкие, -
              Чтобы демоны с человеками
              Перстнем истины обручилися,
              За одним столом преломляли б хлеб
              И  с одних древес плод вкушали бы!.."

              Старцы Голосу поклонилися,
              Обоюдный труд взяли в розмысел:
              Отшатиться им на крещену Русь,-
              По лугам идти - муравы не мять,
              Во леса ступить - зверю мир нести,
              Не держать огня, трута с плоткою,
              Что ль того ножа подорожного,
              Когда Гремь гремит, Тороп с Вихорем
              В грозовом бою ломят палицы,
              Норовят сконать Птицу-Фиюса,
              Вьюжный пух с нее снегом выперхать,
              Кровь заре отдать, гребень - сполоху,
              А посмертный грай волку серому, -
              Втымеж пахарю тайн не сказывать.
              Им тогда вести речи вещие,
              Когда солнышко засутемится,
              И черница-темь сядет с пяльцами
              Под оконце шить златны воздухи, -
              Чтоб в простых словах бранный гром гремел,
              В  малых присловьях буря чуялась,
              В послесловии ж клекот коршуна,

              239





              Как душа в груди, ясно слышался,-
              Чтоб позналась мочь несусветная,
              Задолело бы гору в пястку взять,
              Сокрушить ее, как соломину.

              240





              ПЕСНЯ О СОКОЛЕ И О ТРЕХ
              ПТИЦАХ БОЖИИХ.

              Как по озеру бурливому,
              По Онегушку шумливому,
              На песок-луду намойную,
              На коряжину надводную,
              Что ль на тот горючий камешек,-
              Прибережный кремень муромский, -
              Птицы вещие слеталися,
              От туманов отряхалися.
              Перва птица - Куропь снежная,
              Друга - черная Габучина,
              А как третья птица вещая -
              Дребезда золотоперая.
              Взговорила Куропь белая
              Человечьим звонким голосом:
              "Ай же, птицы вы летучие,-
               Дребезда и ты, Габучина,
              Вы летели мимо острова,
              Миновали море около,

              243





              А не видли ль змея пестрого,
              Что ль того Лихого Сокола?"
              Отвечали птицы мудрые:
              "Ай же, Куропь белокрылая,
              Божья птица неповинная,
              У тебя ль перо Архангела,
              Голос грома поднебесного, -
              Сокол враг, змея суровая,
              Та ли погань стоголовая,
              Обрядился не на острове,
              Схоронился не на ростани,
              А навис погодной тучею,
              Разметался гривой долгою,
              Надо свят-рекой текучею -
              Крутобережною Волгою.
              От налета соколиного,
              Злого посвиста змеиного,
              Волга реченька смутилася,
              В сине море отшатилася...
              Ой, не звоны колокольные
              Никнут к земи, бродят около,-
              Стонут люди полоненные
              От налета злого Сокола.
              И не песня заунывная
              Над полями разливается, -
              То плакун-трава могильная
              С жалким шорохом склоняется! ..

              244





              Мы слетелись птицы умные
              На совет, на думу крепкую,
              Со того ли саду райского -
              С кипариса - Божья дерева.
              Мы удумаем по-птичьему,
              Сгомоним по-человечьему:
              Я - Габучина безгрешная,
              Птица темная, кромешная,
              Затуманю разум Соколу,
              Очи выклюю у серого,
              Чтоб ни близ себя, ни около
              Не узнал он света белого."
              Дребезда тут речь сговорила:
              "Я развею перья красные
              На равнины святорусские,
              В буруны озер опасные,
              Что ль во те ли речки узкие.
              Где падет перо небесное,
              Там слепые станут зрячими,
              Хромоногие - ходячими,
              Безъязыкие - речистыми,
              Темноумные - лучистыми.
              Где падет перо кровавое,
              Там сыра земля расступится,
              Море синее насупится,
              Вздымет волны над дубравою -
              Захлестнет Лихого Сокола,
              Его силищу неправую,
              Занесет кругом и около

              245





              Глиной желтою, горшечною,
              И споет с победной славою
              Над могилой память вечную.
              Прибредет мужик на глинянник,
              Кирпича с руды натяпает
              На печушку хлебопечную,
              На завалину запечную,
              Станет в стужу полузимнюю
              Спину греть да приговаривать:
              "Вот те слава Соколиная -
              Ты бесславьем опозорилась."
              Напоследок слово молвила
              Куропь-птица белоперая:
              "А как я,- росой вспоенная,
              Светлым облаком вскормленная,-
              Возлечу в обитель Божию,
              К Саваофову подножию,
              Запою стихиру длинную,
              Сладословную, умильную.
              Ту стихиру во долинушке
              Молодой пастух дослушает,
              Свесит голову детинушка,
              Отмахнет слезу рубахою,
              И под дудочку свирельную
              Сложит новую бывальщину."
              Аминь.

              246





              БЕСЕДНЫЙ НАИГРЫШ,
              СТИХ ДОБРОПИСНЫЙ.

              

              

              По рожденьи Пречистого Спаса,
              В житие премудрыя Планиды,
              А в успенье Поддубного старца,
              Не гора до тверди досягнула,
              Хлябь здынула каменною плешью,
              В стороне, где солнышко ночует
              На кошме, за пологом кумачным,
              И где ночь-горбунья зелье варит,
              Чернит косы копотью да сажей,
              Под котлом валежины сжигая,
              Народилось железное царство
              Со Вильгельмищем, царищем поганым. -
              У него ли, нечестивца, войска - сила,

              250





              Порядового народа - несусветно;
              Они веруют Лютеру-богу,
              На себя креста не возлагают,
              Великого говения не правят,
              В Семик-день веника не рядят,
              Не парятся в парной паруше,
              Нечистого духа не смывают,
              Опосля Удилену не кличут:
              "Матушка ржаная Удилена,
              Расчеши солому - золот волос,
              Сдобри бражкой, патокою колос"...

              

              Не сарыч кричит за буераком,
              На свежье детенышей сзывая,
              И не рысь прыскучая лесная
              В ночь мяучит, теплой кровью сыта,-
              То язык злокозненный глаголет,
              Царь железный пыхает речами:
              "Голова моя - умок лукавый,
              Поразмысли - ты, пораскумекай,
              Мне кого б в железо заковати?
              Ожелезил землю я и воды,
              Полонил огонь и пар шипучий,
              Ветер, свет колодниками сделал,
              Ныне ж я, как куропоть в ловушку,
              Светел Месяц с Солнышком поймаю:
              Будет Месяц, как петух на жердке,
              На острожном тыне перья чистить,

              251





              Брезжить зобом в каменные норы
              И блюсти дозоры неусыпно!
              Солнцу ж я за спесь, за непокорство,
              С ног разую красные бахилы,
              Желтый волос, ус лихой косатый
              Остригу на войлок шерстобитам.
              С шеи Солнца бобчатую гривну
              Кобелю отдам на ожерелок,
              Повалю я красного спесивца
              На полати с бабой шелудивой -
              Ровня ль будет соколу ворона?"

              Неедуча солодяга без прихлебки,
              Два же дела без третьего не гожи,
              Третье ж дело - гуменная работа.
              Выжать рожь на черниговских пашнях,
              Волгу-матку разлить по бутылям,
              С питухов барыши загребая,
              С уха ж Стенькина славного кургана
              Сбить литую куяшную шапку,
              А с Москвы, боярыни вальяжной,
              Поснимать соболью пятишовку,
              Выплесть с кос подбрусник златотканный,
              Осыпные перстни с ручек сбросить.
              На последки ж мощи Макавея
              Истолочь в чугунной полуступе,
              Пропустить труху через решета,
              И отсевком выбелить печища,
              А попов, игуменов московских

              252





              Положить под мяло, под трепало -
              Лоско ль будет черное мочало!..

              

              Не медушник-цветик поит дрема
              Павечерней сыченой росою,
              И не крест - кладбищенский насельник,
              Словно столпник, в тайну загляделся -
              Мать-Планида на Руси крещеной
              От страды келейной задремала.
              Был ли сон, аль малые просонки,
              Только въявь Планидушке явились
              Петр апостол с Пятенкою-девой.
              И рекли святые: " Мать-Планида,
              Под скуфьей уснувши стопудовой,
              За собой и Русь ты усыпила!
              Ты вставай-ка, мать, на резвы ноги,
              Повести-ка Русь о супостате.
              Не бери в гонцы гуляку Вихря,
              Ни сестриц Сутемок чернокосых,
              Ни Мороза с Зоем перекатным:
              Вихрю пляс, присвистка да присядка,
              Балалайки дробь - всего милее,
              Недосуг Сутемкам, им от Бога
              Дан наказ Заре кокошник вышить,
              Рыбьи глазки с зеньчугом не спутать,
              Корзным стегом выпестрить очелье.
              У мороза же не гладки лыжи,
              Где пройдет, там насты да суметы,

              253





              В теплых пимах, в малице оленьей,
              На ходе морозушко сопреет,
              А сопрев, по падям, по низинам
              Расплеснется речкой половодной.
              Звонаря же Зоя брать негоже, -
              Без него трущоба - скит без била,
              Зой ку-ку загозье, гомон с гремью
              Шаргунцами вешает на сучья;
              Ввечеру ж монашком сладкогласным
              Часослов за елями читает...
              Ты прими-ка, матушка Планида,
              Во персты отмычки золотые,
              Пробудившись, райскими ключами
              Отомкни синь-камень несекомый,
              Вызволь ты из каменной неволи
              Паскарагу, ангельскую птицу,
              Супротив стожарной Паскараги
              Бирюча на белом свете нету!.."
              От словес апостольских Планида,
              Как косач в мошище, встрепенулась,
              Круто буйну голову здынула,
              Откатила скуфью за Онего.
              Кур-горой скуфья оборотилась,
              Опушь стала ельником кромешным,
              А завязка речкою Сорогой...

              

              Ой, люди крещеные,
              Толико ученые,

              254





              Слухайте-внимайте,
              На улицу баб не пускайте,
              Ребят на воронец
              Дочуять песни конец,
              На лежанку старух,
              Чтобы голос не тух!
              Господи благослови,
              Царь Давид помоги,
              Иван Богослов,
              Дай басеньких слов,
              В подъязычный сустав
              Красных погрецов-слав,
              А с того, кто скуп,
              Выпеть денежек рубь!..

              

              Тысчу лет живет Макоша-Морок,
              След крадет, силки за хвоей ставит,
              Уловляет души человечьи,
              Тысчу лет и Лембэй пущей правит,
              Осенщину-дань сбирая с твари:
              С зайца шерсть, буланый пух с лешуги,
              А с осины пригоршню алтынов,
              Но никто за тысчу зим и весен
              Не внимал напеву Паскараги!
              Растворила вещая Планида,
              Словно складень, камень несекомый,
              И запела ангельская птица,
              О невзгоде Русь оповещая:

              255





              Первый зык дурманней кос девичьих
              У ручья знобяник-цвет учуял,-
              Он поблек, как щеки ненаглядной
              На простинах с воином-зазнобой -
              Вещий знак, что много дроль пригожих
              На Руси без милых отдевочат.

              Зык другой, как трус снегов поморских,
              Как булатный свист несметных сабель,
              Когда кровь, как жар в кузнечном горне,
              Вспучив скулы, Ярость раздувает,
              И киркою Смерть-кладоискатель
              Из сраженных души исторгает.

              Третий зык, как звон воды в купели,
              Когда Дух на первенца нисходит,
              В двадцать лет детину сыном дарит,
              Молодицу ж - горлинку в семнадцать.
              Водный звон учуял старичище
              По прозванью Сто Племен в Едином,
              Он с полатей зорькою воззрился
              И увидел рати супостата.-
              Прогуторил старый: "эту погань,
              Словно вошь на гаснике, лишь баней,
              Лютым паром сжить со света можно" ...
              Черпанул старик воды из Камы,
              Черпанул с Онеги ледовитой,
              И, дополнив ковш водой из Дона,
              Три реки на каменку опружил.

              256





              Зашипели Угорские плиты,
              Взмыли пар Уральские граниты,
              Валуны Валдая, Волжский щебень
              Навострили зубья, словно гребень,
              И, как ельник, как над морем скалы,
              Из-под камней сто племен восстало...

              

              Сказенец - не бабье мотовило,
              Послесловье ж присловьем не станет,
              А на спрос: "откуль" да "что в последки"
              Нам програет Кува - красный ворон;
              Он гнездищем с Громом поменялся,
              Чтоб снести яйцо - мужичью долю.

              257



                                                   


                                                         * * *

                Утонувшие в океанах
                Не восходят до облаков,
                Они в подземных, пламенных странах
                Средь гремучих, красных песков.

                До второго пришествия Спаса
                Огневейно крылаты они,
                Лишь в поминок Всадник Саврасый
                На мгновенье гасит огни.

                И тогда прозревают души
                Тихий Углич и праведный Псков,
                Чуют звон колокольный с суши,
                Воск погоста и сыту блинов.

                Блин поминный круглый не даром: -
                Солнце с месяцем - Божьи блины,
                За вселенским судным пожаром
                Круглый год ипостась весны.

                60


                Не напрасны пшеница с медом -
                В них услада надежды земной:
                Мы умрем, но воскреснем с народом,
                Как зерно, под Господней сохой.

                Не кляните ж, ученые люди,
                Вербу, воск и голубку-кутью -
                В них мятеж и раздумье о чуде
                Уподобить жизнь кораблю.

                Чтоб не сгибнуть в глухих океанах,
                А цвести, пламенеть и питать,
                И в подземных, огненных странах,
                К небесам врата отыскать.

                61


                * * *

                Осенние сумерки - шуба,
                А зимние - бабий шугай,
                Пролетние - отрочьи губы,
                Весна же - вся солнце и рай;

                У шубы дремуча опушка, .
                Медвежья, лесная душа,
                В шугае ж вещунья-кукушка
                Тоскует, изнанкой шурша.

                Пролетье с весною - услада,
                Их выпить бы бражным ковшом...
                Есть в отроках хмель винограда,
                Брак солнца с надгубным пушком,

                Живые, нагие, благие,
                О, сумерки Божьих зрачков,
                В вас желтый Китай и Россия
                Сошлися для вязки снопов! -

                62


                Тучна, златоплодна пшеница,
                В зерне есть коленце, пупок...
                Сгинь Запад - Змея и Блудница, -
                Наш суженый -  отрок Восток!

                Есть кровное в пагоде, в срубе -
                Прозреть, окунуться в зенит...
                У русского мальца на губе
                Китайское солнце горит.

                63


                * * *

                На овинной паперти Пасха,
                Звон соломинок, сдобный дух:
                Здесь младенцев город, не старух,
                Не в косматый вечер злая сказка.

                Хорошо с суслоном "Свете" петь,
                С колоском в потемках повенчаться,
                И рукою брачной постучаться
                В недомысленного мира клеть.

                С древа жизни сиринов вспугнуть,
                И под вихрем крыл сложить былину.
                За стихи свеча Садко-овину...
                Скушно сердцу строки-дуги гнуть.

                Сгинь, перо и вурдалак-бумага!
                Убежать от вас в суслонный храм,
                Где ячменной наготой Адам
                Дух свежит, как ключ в глуши оврага.

                77


                Близок к нищим сдобный, мглистый рай,
                Кус сиротский гения блаженней...
                Вседержитель! Можно ль стать нетленней,
                Чем мирской, мозольный каравай?

                78


                * * *

                Гробичек не больше рукавицы,
                В нем листочек осиновый, белый,
                Говорят, что младенческое тело
                Легкокрылей пчелки и синицы.

                Роженичные ж боли - спицы,
                Колесо мученицы Екатерины.
                Всё на свете кошмы и перины
                От кровей Христовы багряницы.

                Царский сын, на вымени у львицы
                Я уснул, проснулся же поэтом: -
                Вижу гробик, листиком отпетым
                В нем почили горькие страницы.

                Дайте же младенчику водицы,
                Омочите палец в синем море! ..
                Уши мира со стихами в споре;
                Подавай им строки, как звоницы.

                83


                Гробичек, не больше рукавицы,
                Уплывает в сумерки и в свечи...
                Не язык ли бедный человечий
                Погребут на вечные седьмицы ?

                84


                * * *

                Есть каменные небеса,
                И сталактитовые люди,
                Их плоскогорья и леса
                Не переехать на верблюде.

                Гранитноглавый их король
                На плитняке законы пишет;
                Там  день - песчаник,  полночь - смоль,
                И утро киноварью дышит.

                Сова в бычачьем пузыре
                Туда поэта переносит,
                Но кто о каменной заре
                Косноязыкого распросит ?

                И кто уверится, что Ной
                Досель на дымном Арарате
                И что когда-то посох мой
                Сразил египетские рати ?

                85


                Хитрец и двоедушный плут -
                Вот Боговидящему кличка...
                Для сталактитовых Иуд
                Не нужно красного яичка.

                Им тридцать сребренников дай,
                На плешь упроченые лавры; -
                Не Моисею отчий край
                Забьет в хвалебные литавры.

                Увы, и шашель платяной
                Живет в порфирном горностае!
                Пророк, венчаный купиной,
                Опочивает на Синае.

                Каменнокрылый херувим
                Его окутал руд наносом,
                Чтоб мудрецам он был незрим,
                Простым же чудился утесом.

                86


                * * *

                Два юноши ко мне пришли,
                В Сентябрьский вечер листопадный,
                Их сердца стук, покой отрадный
                К порогу милому влекли.

                Я им писание открыл,
                Купели слез, глагол высокий,
                "Мы приобщились к Богу сил"
                Рекли пророческие строки.

                "Дела, которые творю,
                И вы, птенцы мои,- творите"...
                Один вскричал: "Я возгорю",
                Другой аукнулся в зените.

                И долго я гостей искал:
                " Любовь, явись ! Бессмертье, где ты?.."
                "В сердечных далях теплим светы" -
                Орган сладчайший заиграл.

                91


                И понял я: зачну во чреве,
                И близнецов на свет рожу:
                Любовь отдам скопца ножу,
                Бессмертье ж излучу в напеве.

                92


                * * *

                Братья, это корни жизни -
                Воскресные умытые руки,
                Чистая рубаха на отчизне,
                Петушиные, всемирные звуки !

                Дагестан кукарекнул Онеге,
                Литва аукнулась Якутке:
                На душистой, сеновозной телеге
                Отдохнет Россия за сутки.

                Стоголовые Дарьи, Демьяны,
                Узрят Жизни алое древо:
                На листьях роса - океаны,
                И дупло - преисподнее чрево.

                В дупле столетья - гнилушки,
                Помет судьбы - слезной птицы.
                К валдайской нищей хлевушке
                Потянутся зебры, веприцы.

                93


                На Таити брякнет подойник,
                Ольховый, с олонецкой резьбою,
                Петроград -  благоразумный разбойник
                Вострубит архангельской трубою:

                "Помяни мя, Господи,
                 Егда приидеши во царствие Твоё!"
                В пестрядине и в серой поскони
                Ходят будни - народное житье.

                Будни угрюмы, вихрасты,
                С мозольным горбом, с матюгами...
                В понедельник звезды не часты,
                В субботу же расшиты шелками.

                Воскресенье - умытые руки,
                Земляничная, алая рубаха...
                Братья, корни жизни - не стуки,
                А за тихой куделью песня - пряха.

                94


                * * *

                Как гроб епископа, где ладан и парча
                Полуистлевшие смешались с гнилью трупной
                Земные осени. Бурее кирпича
                Осиновая глушь. Как склеп, ворам доступный,
                Зияют небеса. Там муть, могильный сор,
                И ветра-ключаря гнусавый разговор:
                "Украден омофор, червонное кадило,
                Навек осквернена святейшая могила: -
                Вот митра - грязи кус, лохмотья орлеца"...
                Земные осени унылы без конца.
                Они живой зарок, что мира пышный склеп
                Раскраден будет весь, и без замков и скреп
                Лишь смерти-ключарю достанется в удел.
                 Дух взломщика, Господь, и туки наших тел,
                Смиряешь ты огнем и ранами войны,
                 Но струпья вновь мягчишь бальзамами весны,
                Пугая осенью, как грозною вехой,
                На росстани миров, где сумрак гробовой!

                103


                * * *

                Октябрьское солнце, косое, дырявое,
                Как старая лодка, рыбачья мерда,
                Баюкает сердце незрячее, ржавое,
                Как якорь на дне, как глухая руда.

                И очап скрипит. Пахнет кашей, свивальником,
                И чуется тяжесть осенней земли: -
                Не я ли - отец, и не женским ли сальником
                Стал лес - роженица и тучи вдали?

                Бреду к деревушке мясистый и розовый,
                Как к пойлу корова - всещедрый удой;
                Хозяйка-земля и подойник березовый -
                Опалая роща лежит предо мной.

                Расширилось тело коровье, молочное,
                И нега удоя, как притча Христа:
                "Слепцы, различаете небо восточное,
                Мои же от зорь отличите ль уста!"

                110


                Христос! Я - буренка мирская, страдальная; -
                Пусть доит Земля мою жизнь - молоко...
                Как якорь на дне, так душа огнепальная
                Тоскует о брачном, лебяжьем Садко.

                Родить бы предвечного, вещего, струнного,
                И сыну отдать ложесна и сосцы; -
                Увы! От октябрьского солнца чугунного
                Лишь кит зачинает, да злые песцы.

                111


                * * *

                                                                                 

                Эта девушка умрет в родах...
                Не в догад болезной повитухе,
                Что он был давяще-яр в плечах
                И с пушком на отроческом брюхе,

                Что тяжел и сочен был приплод -
                Бурелом средь яблонь белоцветных...
                Эта девушка в пространствах межпланетных
                Родит лирный солнечный народ.

                Но в гробу червивом, как валежник,
                Замерцает фосфором лобок.
                Огонек в сторожке и подснежник
                Ненасытный девичий зрачок.

                Есть в могилах роды и крестины
                В плесень - кровь и сердце - в минерал

                112


                Нянин сказ и заводи перины
                Вспенит львиный рыкающий шквал.

                И в белках заплещут кашалоты,
                Смерть - в моржовой лодке эскимос...
                Эту девушку, душистую, как соты,
                Приголубит радужный Христос.

                113


                * * *

                Улыбок и смехов есть тысяча тысяч,
                Их в воск не отлить и из камня не высечь,
                Они, как лучи, как овечья парха,
                Сплетают то рай, то мережи греха.

                Подснежная озимь - улыбка ребенка,
                В бесхлебицу рига - оскал старика,
                Издевка монаха -  в геену воронка,
                Где дьявола хохот - из трупов река.

                Стучит к потаскухе скелет сухопарый,
                (А вербы над речкой, как ангел, белы),
                То Похоть смеется, и души - гагары
                Ныряют, как в омут, в провалы скулы.

                Усмешка убийцы - коза на постели,
                Где плавают гуси - пушинки в крови,
                Хи-хи роженицы, как скрип колыбели,
                В нем ласточек щебет, сиянье любви.

                114


                У ангелов губы - две алые птицы,
                Их смех огнепальный с пером не случить.
                Издохнут созвучья, и строки - веприцы
                Пытаются в сердце быдлом угодить.

                Мое ха-ха-ха - преподобный в ночлежке,
                Где сладостней рая зловонье и пот,
                Удавленник в церкви, шпионы на слежке ..
                Провижу читателя смех наперед:

                О, борозды ртов и зубов миллионы,
                Пожар языков, половодье слюны,
                Вы, ярая нива, где зреют законы,
                Стиха миродержца и струнной весны!

                115


                 * * *

                О, скопчество - венец, золотоглавый град,
                Где ангелы пятой мнут плоти виноград,
                Где площадь - небеса, созвездия - базар,
                И Вечность сторожит диковинный товар:
                Могущество, Любовь и Зеркало веков,
                В чьи глуби смотрит Бог, как рыбарь на улов!

                О, скопчество - страна, где бурый колчедан
                Буравит ливней клюв, сквозь хмару и туман,
                Где дятел-Маята долбит народов ствол
                И Оспа с Колтуном навастривают кол,
                Чтобы вонзить его в богоневестный зад,
                Вселенной матери и чаше всех услад!

                О, скопчество - арап на пламенном коне,
                Гадательный узор о незакатном дне,
                Когда безудный муж, как отблеск маргарит,
                Стокрылых сыновей и ангелов родит!
                Когда колдунью Страсть с владыкою-Блудом,

                116


                Мы в воз потерь и бед одрами запряжем,
                Чтоб время-ломовик об них сломало кнут..

                Пусть критики меня невеждой назовут.

                117


                * * *

                Всё лики в воздухе да очи,
                В пустынном оке снова лик...
                Многопудовы, неохочи,
                Мы - за убойным пойлом бык.

                Объемист чан, мучниста жижа,
                Зобатый ворон на хребте
                Буравит клювом войлок рыжий
                Пособье скотской красоте.

                Поганый клюв быку приятен.
                Он песня, арфы ворожба.
                И от пометных, смрадных пятен
                Дымится луг, ручья губа.

                И к юду, в фартуке кровавом,
                Не раз подходит смерть-мясник,
                Но спит душа под сальным сплавом -
                Геенских лакомок балык.

                118


                Убойный молот тяжко-сладок
                Обвал в ущельях мозговых...
                О, сколько в воздухе загадок,
                Очей и обликов живых!

                119


                * * *

                В зрачках или в воздухе пятна,
                Лес башен, подобье горы?
                Жизнь облак людям непонятна, -
                Они для незрячих - пары.

                Не в силах бельмо телескопа
                Небесной души подглядеть.
                Драконовой лапой Европа
                Сплетает железную сеть:

                Словлю я в магнитные верши
                Громовых китов и белуг!
                Земля же чешуйкой померкшей
                Виляет за стаей подруг.

                Кит солнце, тресковые луны,
                И выводки звезд-осетров
                Плывут в океанах, где шхуны
                Иных, всемогущих ловцов.

                120


                Услышат Чикаго с Калугой
                Предвечный полет гарпуна,
                И в судоргах, воя белугой,
                Померкнет на тверди луна.

                Мережи с лесой осетровой
                Протянут над бездной ловцы: -
                На потрохи звездного лова
                Сбежатся кометы-песцы.

                Пожрут огневую вязигу,
                Пуп солнечный, млечный гусак.
                Творец в Голубиную книгу
                Запишет: бысть воды и мрак.

                И станет предвечность понятна,
                Как озими мать-борозда.
                В зрачках у  провидца  не  пятна,
                А солнечных камбал стада.

                121


                * * *

                Полуденный бес, как тюлень,
                На отмели греет оплечья. -
                По тяге в сивушную лень
                Узнаешь врага человечья.

                Он в тундре оленем бежит,
                Суглинком краснеет в овраге,
                И след от кромешных копыт -
                Болотные тряские ляги.

                В пролетье, в селедочный лов,
                В крикливые гагачьи токи,
                Шаман заклинает бесов,
                Шепча на окуньи молоки:

                "Эй, эй! Юксавель, ай-наши!"
                (Сельдей, как бобровой запруды)
                Пречистей лебяжьей души
                Шамановы ярые уды.-

                122


                Лобок - желтоглазая рысь,
                А в ядрах - по огненной утке, -
                Лишь с Солнцевой бабой любись,
                Считая лобзанье за сутки.

                Чмок - сутки, чмок - пять, пятьдесят -
                Конец самоедскому маю.
                На Солнцевой бабе заплат,
                Как мхов по Печенгскому краю.

                Шаману покорствует бес
                В раю из оленьих закуток,
                И видит лишь чума навес
                Колдующих, огненных уток

                123


                * * *

                Городские, предбольничные березы
                Захворали корью и гангреной.
                По ночам золотарей обозы
                Чередой плетутся неизменной.

                В пухлых бочках хлюпает Водянка,
                На Волдырь пеняет Золотуха,
                А в мертвецкой крючнику цыганка
                Ворожит кули нежнее пуха:

                "Приплывет заморская расшива
                С диковинным, солнечным товаром"...
                Я в халате. За стеною Хива
                Золотым раскинулась базаром.

                К водопою тянутся верблюды,
                Пьют мой мозг, аральских глаз лагуны
                И делить стада, сокровищ груды,
                К мозжечку съезжаются Гаруны.

                124


                Бередит зурна: любовь Фатимы
                Как чурек с кашмирским виноградом...
                Совершилось. Иже Херувимы
                Повенчали Вологду с Багдадом.

                Тишина сшивает тюбетейки,
                Ковыляет Писк к соседу-Скрипу.
                И березы песенку Зюлейки
                Напевают сторожу Архипу.

                125


                * * *

                Я уж больше не подрасту, -
                Останусь лысым, и робко сутулым.
                И таким прибреду ко кресту,
                К гробовым, деревянным скулам.

                В них завязну, как зуб гнилой; -
                Лязгнет пасть - поджарая яма...
                А давно ли атласной водой
                Меня мыла в корытце мама?

                Не вчера ли я стал ходить,
                Пугаясь бороды деда?
                Или впрямь допрялась, как нить,
                Жизнь моя и дьячка-соседа?

                Под окном березка росла,
                Ствол из воска, светлы побеги,
                Глядь, в седую губу дупла
                Ковыляют паучьи телеги.

                126


                Буквы Аз и Буки везут
                Весь алфавит и год рожденья...
                Кто же мозгу воздаст за труд,
                Что тесал он стихи-каменья?

                Где подрядчик - пузатый журнал? -
                В счете значатся: слава, гений...
                Я недавно шутя хворал
                От мальчишеской, пьяной лени. -

                Тосковал, что венчальный наряд
                Не приглянется крошке-Марусе ..
                Караул! Ведь мне шестьдесят,
                Я - закладка из Книжной Руси!

                Бередит нафталинную плешь,
                Как былое, колпак больничный...
                Кто-то черный бормочет: съешь
                Гору строк, свой обед обычный.

                Видно я, как часы, захворал,
                В мироздании став запятою,
                И дочитанный Жизни журнал
                Желтокожей прикрыл рукою.

                127


                * * *

                "Я здесь", ответило мне тело,-
                Ладани, бедра, голова,-
                Моей страны осиротелой
                Материки и острова.

                И парус солнечный завидя,
                Возликовало Сердце-мыс:
                "В моем лазоревом Мадриде
                Цветут миндаль и кипарис".

                Аорты устьем красноводным
                Плывет Владычная Ладья; -
                Во мгле, по выступам бесплодным,
                Мерцают мхи, да ягеля.

                Вот остров Печень. Небесами
                Над ним раскинулся крестец.
                В долинах с желчными лугами
                Отары пожраных овец.

                128


                На деревах тетерки, куры,
                И души проса, пухлых реп.
                Там солнце - пуп, и воздух бурый
                К лучам бесчувственен и слеп.

                Но дальше путь, за круг полярный,
                В края Желудка и Кишек,
                Где полыхает ад угарный
                Из огнедышащих молок.

                Где салотопни и толкуши,
                Дубильни, свалки нечистот,
                И населяет гребни суши
                Крылатый, яростный народ.

                О, плотяные Печенеги,
                Не ваш я гость ! Плыви ладья
                К материку любви и неги,
                Чей берег ладан и кутья!

                Лобок - Сжигающий Марокко,
                Где под смоковницей фонтан
                Мурлычет песенку востока
                Про Магометов караван.

                Как звездотечностью пустыни
                Везли семь солнц - пророка жен -
                От младшей Евы, в Месяц Скиний,
                Род человеческий рожден.

                129


                Здесь Зороастр, Христос и Брама
                Вспахали ниву ярых уд,
                И ядра - два подземных храма
                Их плуг алмазный стерегут.

                Но и для солнечного мага
                Сокрыта тайна алтарем...
                Вздыхает судоржно бумага
                Под ясновидящим пером.

                И, возвратясь из далей тела,
                Душа, как ласточка в прилет,
                В созвучий домик опустелый
                Пушинку первую несет.

                130


                ***
                

                1.

                Вышел лен из мочища
                На заезженный ток -
                Нет вернее жилища,
                Чем косой солнопек.

                Обсушусь и провею,
                После в мяло пойду,
                На порты Еремею
                С миткалем на ряду.

                Будет малец Ерема,
                Как олень, белоног -
                По опушку - истома,
                После - сладкий горох.

                Волосок подколенный,
                Кресцовой, паховой,

                142


                До одежды нетленной
                Обручатся со мной.

                У мужицкого Спаса
                Крылья в ярых кресцах,
                В пупе перьев запасы,
                Чтоб парить в небесах.

                Он есть Альфа, Омега,
                Шамаим и Серис,
                Где с Ефратом Онега
                Поцелуйно слились.

                В ком Коран и Минея,
                Вавилон и Саров
                Пляшут пляскою змея
                Под цевницу веков.

                Плоти громной, Господней,
                На порты я взращен,
                Чтоб Земля с Преисподней
                Убелились, как лен.

                Чтоб из Спасова чрева
                Воспарил об-он-пол
                Сын праматери Евы -
                Шестикрылый Орел.

                143


                ***
                2.

                Я родил Эммануила -
                Загуменного Христа,
                Он стоокий, громокрылый,
                Кудри - буря, меч - уста.

                Искуплением заклятый
                Он мужицкий принял зрак: -
                На одежине заплаты,
                Речь: авось, да кое-как.

                Спас за сошенькой-горбушей
                Потом праведным потел,
                Бабьи, дедовские души
                Возносил от бренных тел.

                С белопахой коровенкой
                Разговор потайный вел,
                Что над русскою сторонкой
                Судный ставится престол.

                144


                Что за мать, пред звездной книгой,
                На слезинках творена,
                Черносошная коврига
                В оправданье подана.

                Питер злой, железногрудый
                Иисусе посетил,
                Песен китежских причуды
                Погибающим открыл,

                Петропавловских курантов
                Слушал сумеречный звон,
                И Привал Комедиантов
                За бесплодье проклял Он.

                Не нашел светлей, пригоже
                Загуменного бытья...
                О, мой сын,- Всепетый Боже,
                Что прекрасно без Тебя.

                Прокаженны Стих, Газета,
                Лики Струн и Кисть с Резцом...
                Из Ржаного Назарета
                Мы в предвечность перейдем.

                И над Тятькиной могилой
                Ты начертишь: пел и жил.
                Кто родил Эммануила
                Тот не умер, но почил.

                145


                ***
                4.

                В дни по вознесении Христа
                Пусто в горнице, прохладно, звонко,
                И как гробная, прощальная иконка,
                Так мои зацелованы уста.

                По восхищении Христа
                Некому смять складок ризы.
                За окном, от утренника сизы,
                Обнялися два нагих куста.

                Виноградный Спас прости, прости.
                Сон веков, как смерть, не выпить горсткой.
                Кто косматой, пятернею жесткой
                Остановит душу на пути?

                Мы тебе лишь алчем вознести
                Жар очей, сосцов и губ купинных.
                В ландышевых горницах пустынных
                Хоть кровинку б цветик обрести.

                149


                Обойти все горницы России
                С Соловков на дремлющий Памир,
                И познать, что оспенный трактир
                Для Христов усладнее Софии,

                Что, как куща, веред-стол уютен,
                Гнойный чайник, человечий лай,
                И в церквах обугленный Распутин
                Продает сусальный, тусклый рай.

                150


                ***
                5.

                Неугасимое пламя,
                Неусыпающий червь...
                В адском, погибельном храме
                Вьется из грешников вервь.

                В совокупленьи геенском
                Корчится с отроком бес...
                Гласом рыдающе женским
                Кличет обугленный лес:

                Милый, приди. О, приди же.
                И, словно пасечный мед,
                Пес огнедышащий лижет
                Семени жгучий налет.

                Страсть многохоботным удом
                Множит пылающих чад,
                Мужа зовет Изумрудом,
                Женщину - Черный Агат.

                151


                Сплав Изумруда с Агатом -
                Я не в аду, не в раю,-
                Жду солнцеликого брата
                Вызволить душу мою:

                Милый, явись, я - супруга,
                Ты же - сладчайший жених.
                С Севера,- с ясного ль Юга
                Ждать поцелуев Твоих?

                Чрево мне выжгла геенна,
                Бесы гнездятся в костях.
                Птицей - волной белопенной
                Рею я в диких стихах.

                Гибнут под бурей крылатой
                Ад и страстей корабли...
                Выведи, Боже распятый,
                Из преисподней земли.

                152


                ***
                6.

                Мои уста - горючая пустыня,
                 Гортань - русло, где камни и песок,
                 Сгораю я о Златоризном Сыне.
                Чьи кудри - запад, очи же - восток...

                О, сыне мой, возлюбленное чадо,
                Не я ль Тебя в вертепе породил ...
                Твои стопы пьянее винограда,
                Веянье риз свежительней кропил.

                Испечены пять хлебов благодатных,
                Пять тысяч уст в пылающей алчбе,
                Кошница дев, и сонм героев ратных
                В моих зрачках томятся по Тебе.

                Убелены мое жилье и ложе,
                Раздроблен агнец, целостно вино,
                Не на щеколде дверь... О, стукни, Сыне Божий,
                Зиждительным перстом в Разумное окно.

                153


                Я солнечно брадат, розовоух и нежен,
                Моя ладань - тимпан, сосцы сладимей сот,
                Будь в ласках, как жена, в лобзании безбрежен,
                Раздвигни ложесна, войди в меня, как плод.

                Я вновь Тебя зачну, и муки роженицы,
                Грызь жил, последа жар стеня перетерплю...
                Как сердцевину червь, и как телков веприцы,
                Тебя, мое дитя, супруг и Бог - люблю.

                154


                ***
                8.

                Войти в Твои раны - в живую купель,
                И там убелиться, как вербный Апрель,
                В сердечном саду винограда вкусить,
                Поющею кровью уста опалить.
                Распяться на древе - с Тобою, в Тебе,
                И жил тростники уподобить трубе,
                Взыграть на суставах: Или - Элои.
                И семенем брызнуть в утробу Земли:
                Зачни, благодатная, пламенный плод, -
                Стокрылое племя, громовый народ,
                Сладчайшее Чадо в моря спеленай,
                На очапе радуги зыбку качай!
                Я в пупе Христовом, в пробитом ребре,
                Сгораю о Сыне - крылатом царе,
                В пяте Иисусовой ложе стелю,
                Гвоздиною кровью Орленка кормлю:
                Пожри меня, Чадо, до ада проклюй,
                Геенское пламя крылами задуй,
                И выведи Разум и Деву Любовь

                157


                Из чревных глубин на зеленую новь!
                О, Сын мой, краснейшая гроздь и супруг,
                Конь - тело мое не ослабит подпруг.
                Воссядь на него, натяни удила,
                И шпорами нудь, как когтями орла,
                Об адские камни копыта сломай,
                До верного шляха в сияющий рай!

                Уплыть в Твои раны, как в омут речной,
                 Насытиться тайною, глубью живой,
                Достать жемчугов, золотого песка,
                Стать торжником светлым, чья щедра рука.
                Купите, о, други, поддонный товар
                Жемчужину - солнце, песчинку - пожар !
                Мой стих - зазыватель в Христовы ряды
                Охрип под туманами зла и беды,
                Но пуст мой прилавок, лишь Дева-Любовь
                Купила повязку - терновую кровь.
                Придачей покупке, на вес не дробя,
                Улыбчивой гостье я отдал себя.

                158


                РЕВОЛЮЦИЯ

                Низкая, деревенская заря, -
                Лен с берестой и с воском солома.
                Здесь всё стоит за Царя
                Из Давидова красного дома.

                Стог горбатый и лог стоят,
                Повязалася рига платом:
                Дескать, лют окромешный ад,
                Но и он доводится братом.

                Щиплет корпию нищий лесок,
                В речке мокнут от ран повязки.
                Где же слез полынный поток
                Или горести книжные, сказки ?

                И Некрасов, бумажный лгун, -
                Бог не чуял мужицкого стона?
                Лик Царя, и двенадцать лун
                Избяная таит икона.

                199


                Но луна, по прозванью Февраль,
                Вознеслась с державной божницы --
                И за далью взыграла сталь,
                Заширяли красные птицы.

                На престоле завыл выжлец:
                "Горе, в отпрысках корень Давида!"
                С вечевых Новгородских крылец
                В Русь сошла золотая Обида.

                В ручке грамота: Воля, Земля,
                На груди образок Рублевский.
                И, Карельскую рожь меля,
                Дед учуял ладан московский.

                А в хлевушке, где дух вымян,
                За удоем кривая Лукерья
                В явь прозрела Индийских стран
                Самоцветы, парчу и перья.

                О, колдуй, избяная луна! -
                Уж Рублев, в пестрядном балахонце,
                Расписал, глубже смертного сна,
                У лесной церквушки оконце.

                От зари восковой ветерок
                Льнет, как воск, к бородам дубленым: -
                То гадает Сермяжный Восток
                О судьбе по малиновым звонам.

                200


                * * *

                Незабудки в лязгающей слесарной,
                Где восемь мозолей, рабочих часов,
                И графиня в прачешной угарной,
                Чтоб выстирать совесть белей облаков.

                Алмазный король на свалке зловонной,
                В апостольском чертоге бабий базар,
                На площади церковь подбитой иконой
                Уставилась в сумрак, где пляшет пожар.

                Нам пляска огня колыбельно-знакома.
                Как в лязге слесарной незабудковый сон;
                Мы с радужных Индий дождемся парома,
                Где в звездных тюках поцелуи и звон.

                220


                То братьев громовых бесценный подарок...
                Мы ранами Славы корабль нагрузим.
                У наших мордовок, узорных татарок,
                В напевах Багдад и пурговый Нарым.

                Не диво в батрацкой атласная дама,
                Алмазный король за навозной арбой,
                И в кузнице розы... Печатью Хирама
                Отмечена Русь звездоглазой судьбой.

                Нам Красная Гибель соткала покровы...
                Слезинка России застынет луной,
                Чтоб невод ресниц на улов осетровый
                Закинуть к скамье с поцелуйной четой.

                От залежей костных на Марсовом поле
                Подымется столб медоносных шмелей,
                Повысосать розы до сладостной боли,
                О пляшущем солнце пирующих дней.

                221


                * * *

                Господи! Да будет воля Твоя
                Лесная, фабричная, пулеметная.
                Руки устали, ловя
                Призраки, тени болотные.

                Революция не открыла Врат,
                Но мы дошли до Порога Несказанного,
                Видели Пламенной зрелости сад,
                Отрока - агнца багряного.

                На отроке угли ран,
                Ключи кровяные, свирельные. -
                Уста народов и стран
                Припадали к ним в годы смертельные.

                Вот и заветный Порог,
                Простой, как у часовни над речкою,
                А за ним предвечный чертог,
                Серебрится заутренней свечкою.

                226


                Господи! Мы босы и наги,
                На руках с неповинною кровью...
                Шелестят леса из бумаги,
                "Красная Газета" мычит по-коровьи:

                "Мм-у-у!" Чернильны мои удои,
                Жирна пенка - построчная короста...
                По-казенному, в чинном покое,
                Дервенеют кресты погоста.

                Как и при Осипе патриархе
                В набойчатом плату просвирня,
                И скулит, в щенячьей лютой пархе,
                Меднозвоном древняя кумирня.

                227


                ***
                2.

                Братья, сегодня наша малиновая свадьба -
                Брак с Землей и с орлиной Волей!
                Костоедой обглоданы церковь и усадьба,
                Но ядрено и здраво мужицкое поле.

                Не жалейте же семени для плода мирскова,
                Разнежьте ядра, и случкой китовей,
                Порадуйте бога - старого рыболова,
                Чтоб закинул он уду в кипяток нашей крови !

                Сладко божью наживку чуять в заводях тела,
                У крестца, под сосцами, в палящей мошонке:
                Чаял ветхий, что выловит Кострому да иконки,
                Ан леса, как наяда, бурунами запела.

                Принапружь, ветробрадый, судьбу-удилище ! -
                Клев удачен, на уде молот-рыба и кит.
                На китовей губе гаги-песни гнездище,
                И пята мирозданья - поддонный гранит.

                Братья, слышите гулы, океанские храпы!
                (Подавился Монбланом земледержец титан).
                Это выловлен мир - искрометные лапы,
                Буйно-радостный львенок народов и стран.

                232


                Оглянитесь, не небо над нами, а грива,
                Ядра львиные - солнце с луной ! ..
                Восшумит баобабом карельская нива,
                И взрастет тамарис над капустной грядой.

                С Пустозерска пригонят стада бедуины,
                Караванный привал узрят Кемь и Валдай,
                И с железным Верхарном сказитель Рябинин
                Воспоет пламенеющий Ленинский рай.

                Ленин, лев, лунный лен, лучезарье:
                Буква "Люди", как сад, как очаг в декабре...
                Есть чугунное в Пуде, вифанское в Марье,
                Но Христово лишь в язве, в пробитом ребре.

                Есть в истории рана всех слав величавей,-
                Миллионами губ зацелованный плат...
                Это было в Москве, в человечьей дубраве,
                Где идей буреломы и слов листопад.

                Это было в Москве... Недосказ и молчанье -
                В океанах киты, погруженные в сон.
                Ленин - Красный олень, в новобрачном сказаньи
                Он пасется меж строк, пьет малиновый звон.

                Обожимся же братья, на яростной свадьбе
                Всенародного сердца с Октябрьской грозой,
                Пусть на полке Тургенев грустит об усадьбе,
                Исходя потихоньку бумажной слезой.

                233


                ***
                8.

                Октябрь - месяц просини, листопада,
                Тресковой солки и рябиновых бус.
                Беломорское, Камское сердце-громада - .
                Всенародная руга - малиновый кус.

                Кус принесен тебе, ягелей володыка,
                Ледовитой зари краснозубый телок;
                Над тобой кашалот чертит ластами Ни-Ка,
                За ресницей моржи вскипятили белок.

                Ты последыш медвежий, росток китобойца
                (Есть в сутулости плеч недолет гарпуна,
                За жилетной морщинкой просветы оконца,
                Где стада оленят сторожит Глубина).

                Ленин - тундровой Руси горячая печень,
                Золотые молоки, жестокий крестец,

                244


                Будь три-краты здоров, и трикраты же вечен,
                Как сомовья уха, как песцовый выжлец!

                Эскимосскую кличку запомнит гагара; -
                На заре океан плещет "Ленин" скалам,
                Лебединая матка, драчлива и яра,
                Очарована плеском гогочет: "он-сам".

                Жизни ухо подслушало "Люди" и "Енин". -
                В этот миг я сохатую матку доил,-
                Вижу кровь в молоке, и подойник мой пенен,-
                Так рождается Слово - биение жил.

                Так рождается Слово. И пуля в лопатке -
                Двоеточье в строке, вестовые Конца...
                Осыпайся, Октябрь, и в тресковые кадки
                Брызни кровью стиха - голубого песца.

                245





                                                    





           * * *

           Суровое булыжное государство,-
           Глаза Ладога, Онего сизоводное...
           Недосказ - стихотворное коварство,
           Чутье следопытное народное.

           Нос мужицкий - лось златорогий
           На тропе убийства, всеземного кипения; -
           Проказа на солнце, лишь изб пороги
           Духмянней аравийского курения.

           У порога избы моей страж осьмикрылый,
           О, поверьте, то не сказка, не слова построчные!
           Чу, как совы, рыдают могилы...
           Все цепче, глазастее лучи восточные.

           Мир очей, острова из улыбок и горы из слов,
           Баобабы, смоковницы, кедры из нот:
           Фа и Ля на вершинах, и в мякоть плодов
           Ненасытные зубы вонзает народ.

           Дарья с Вавилом качают Монблан,
           Каменный корень упрям и скрипуч...
           Встал Непомерный, звездистый от ран,
           К бездне примерить пылающий ключ.

           22





           Чу! За божницею рыкают львы,
           В старой бадье разыгрались киты:
           Ждите обвала - утесной молвы,
           Каменных песен из бездн красоты.

           Гулы в ковриге... То стадо слонов
           Дебри пшеничные топчет пятой:
           Ждите самумных, арабских стихов,
           Пляски смоковниц под ярой луной.

           23





           * * *

           Осыпалась избяная сказка -
           Шатер под смоковницей сусальной,
           На затерянном судне полярная пасха,
           Путешествие по библии при свечке сальной.

           Пересохли подлавочные хляби,
           И кит - тишина с гарпуном в ласту.
           В узорной каргопольской бабе
           Провижу богов красоту. -

           Глядь, баба в парижской тальме,
           Напудрен лопарский нос...
           Примерещился нильской пальме
           Сельдяной холмогорский обоз.

           За обозом народ - Ломоносов
           В песнорадужном зипуне...
           Умереть у печных утесов
           Индустриальной волне.

           Что б в коврижные океаны
           Отчалил песенный флот...
           Товарищи, отмстим за раны
           Девы - суши и Матери вод!

           32





           Ложесна бытия иссякли,-
           В наших ядрах огонь и гром,
           Пиринеи словесной пакли
           Падут под тараном - стихом.

           На развалинах строк, созвучий
           Каркнет ворон - мое перо,
           И прольется из трубной тучи
           Живоносных рифм серебро.

           33





           * * *

                                                                                 

           Женилось солнце, женилось,
           На ладожском журавле,
           Не ведалось и не снилось,
           Что дьявол будет в петле.

           Что смерть попадется в сети
           Скуластому вотяку...
           Глядятся боги и дети
           В огненную реку.

           И видят: журавье солнце
           На тигровом берегу
           Курлыкает об Олонце,
           Взнуздавшем коня - пургу.

           Будя седую пустыню,
           Берестяный караван
           Везет волшебную скрыню
           Живых, ледовитых ран.-

           От хвой платану подарок,
           Тапиру - тресковый дар...
           Тропически ал и жарок
           Октябрьских знамен пожар.

           34





           Не басня, что у араба
           Львиный Хлеб - скакун в табуне,
           И повойник зырянка - баба
           Эфиопской мерит луне;

           Что плеяды в бурлацком взваре
           Убаюкивает Ефрат.
           И стихом в родном самоваре
           Закипает озеро Чад.

           35





           Ж Е Л Е З О.

           Безголовые карлы в железе живут.
           Заплетают тенета и саваны ткут,
           Пишут свиток тоски смертоносным пером,
           Лист убийства за черным измены листом.

           Шелест свитка и скрежет зубила - пера
           Чуют Сон и Раздумье, Дремота - сестра...
           Оттого в мире темень, глухая зима,
           Что вселенские плечи болят от ярма,

           От железной пяты безголовых владык,
           Что на зори плетут власяничный башлык,
           Плащаницу уныния, скуки покров,
           Невод тусклых дождей и весну без цветов.

           Громоносные духи в железе живут,
           Мощь с ударом, с Упругостью девственный Труд,
           Непомерна их ласка и брачная ночь...
           Человеческий род до объятий охоч,

           И горючие перси влюбленных машин
           Для возжаждавших стран словно влага долин:
           Из магнитных ложесн огневой баобаб
           Ловит звездных сорок краснолесьями лап.

           38





           И стрекочут сороки: "В плену мы, в плену"...
           Допросить бы мотыгу и шахт глубину,
           Где предсердие руд, у металла гортань,
           Чтобы песня цвела, как в апреле герань,

           Чтобы млечным огнем серебрилась строка,
           Как в плотичные токи лесная река,
           И суровый шахтер по излукам стихов
           Наловил бы певучих гагар и бобров.

           39





           ***

           Солнце верхом на овине
           Трубит в лазоревый рог.
           Как и при Рюрике ныне
           Много полюдных дорог.

           В Индию, в сказку, в ковригу...
           (Горестен гусельный кус.)
           Помнит татарское иго
           В красном углу деисус.

           Грезит изба Гостомыслом,
           Суслом тверезый корец.
           Братья, по ранам иль числам
           Огненный ведом конец?

           Наше смертельное знамя
           Сладостней персей и струн,
           Пляшет тигренком над нами
           Юное солнце коммун.

           Эво, - ревун на раките,
           Кафр - у тунгуза в гостях,
           В липовом бабьем корыте
           Плещет лагуною Бах.

           42





           В избах и в барках ловецких
           Пляска сидонских ковров...
           Тянет от пущ соловецких
           Таборным дымом стихов.

           43





           * * *

           Теперь бы герань на окнах,
           Вотрушка, ворчун - самовар,
           В зарю на реченке и копнах
           Киноварно - сизый пожар.

           Жизнь, как ласково - мерная пряжа
           Под усатую сказку кота...
           Свершилась смертельная кража,
           Развенчана Мать-красота!

           Слепящий венец и запястье
           В обмен на сорочий язык...
           Народное горькое счастье
           Прозябло кустом павилик.

           Сплести бы веночек Марусе,
           Но жутко пустынна межа,
           И песенка уличной Руси -
           Точильные скрипы ножа.

           Корейцы, чумазые сербы
           Заслушались визга точил...
           Сутулятся волжские вербы
           Над скорбью бурлацких могил.

           52





           * * *

           В васильковое утро белее рубаха,
           В междучасие зорь самоцветна слеза.
           Будет олово в горле, оковы и плаха,
           И на крыльях драконьих седая гроза.

           Многозубые башни укроют чертоги,
           Где властители жизни - Епископ и Царь,
           Под кандальный трезвон запылятся дороги ..
           Сгиньте воронов стаи - словесная гарь!

           В васильковое утро белее рубаха,
           Улыбается печь и блаженна скамья,
           За певучей куделью незримая пряха
           Мерит нитью затон, где Бессмертья ладья.

           На печной материк сходят мама и дед
           Облеченные в звон, в душу флейт и стихов,
           И коврижное солнце крупитчатый свет
           Проливает в печурки, где выводок слов.

           И ныряют слова в самоцветную хлябь,
           Ронят радужный пух запятых и тире...
           О, горящее знамя - тигриная рябь,
           Буйный молот и серп в грозовом серебре!

           57






           Куйте, жните, палите миры и сердца!
           Шар земной - голова, тучи - кудри мои,
           Мозг - коралловый остров, и слезку певца
           Омывают живых океанов струи.

           58





           * * *

           Узорные шаровары
           Вольготней потных, кузнечных..
           Воронье да злые пожары
           На полях родимых запечных.

           Черепа по гулким печуркам,
           В закомарах лешачий пляс,
           Ускакал за моря каурка,
           Добрый волк и друг - китоврас.

           Лучше вихорь, песни Чарджуев,
           На пути верблюжий костяк;
           Мы борцы, Есенин и Клюев,
           За ковригу возносим стяг,

           За цветы в ушах у малайца,
           За кобылий сладкий удой,
           Голубка и ржаного зайца
           Нам испек Микула родной.

           Оттого на песенной кровле
           Воркование голубей,
           Мы - Исавы, в словесной ловле
           Обросли землей до грудей.

           64





           И в земле наших книг страницы,
           Запятые - медвежий след,
           Не свивают гнезд жаро-птицы
           По анчарным дебрям газет.

           На узорчатых шароварах
           Прикурнуть ли маховику?
           Лишь пучина из глубей ярых
           Выплескивает строку.

           65





           * * *

           У вечерни два человека -
           Поп да сторож в чуйке заплатаной.
           На пороге железного века
           Стою, мертвец неоплаканный.

           Бог мой, с пузом распоротым,
           Выдал миру тайны сердечные; -
           Дароносица распластана молотом,
           Ощипаны гуси - серафимы млечные.

           Расстреляны цветики на проталинках,
           И мамины спицы - кудесницы...
           Снегурка в шубейке и валенках
           Хнычет у облачной лестницы.

           Войти бы в божью стряпущую,
           Где месяц - калач анисовый...
           Слезинка над жизненной пущею
           Расцветет, как сад барбарисовый.

           Спицы мамины свяжут Нетленное -
           Чулки для мира голопятого,
           И братина - море струнно-пенное
           Выплеснет Садко богатого.

           70





           Выстроит Садко Избу соборную,
           Подружит  Верхарна с Кривополеновой
           И обрядит Ливерпуль, Каабу узорную
           В каргопольскую рубаху с пряжкой Эбеновой.

           71





           * * *

           Незримая паутинка
           Звенит как память, как миг.
           Вьется жизненная тропинка
           Перевалом пустынных книг.

           Спотыкаюсь о строки-кварцы,
           О кремни точек, тире.
           Вотяки, голубые баварцы
           Притекают к Единой заре.

           На пути капканами книги:
           Тургенев, жасминный Фет.
           На пламенной ли квадриге
           Вознесется русский поэт?

           Иль, как я, переметной сумкой
           Будет мыкать горе-судьбу?
           Ах, родиться бы недоумкой
           Песнолюбящему рабу!

           Не знать бы "масс", "коллектива",
           Святых имен на земле...
           Львиный Хлеб - плакучая ива
           С анчарным ядом в стволе.

           74





           ЛЬВИНЫЙ ХЛЕБ.

           "Тридцать три года, тридцать три",
           Это дудка няни-зари,
           Моей старой подруги.
           Первый седой волос
           И морщинок легкие дуги -
           Знак, что и в  мою волость
           Приплетутся гости-недуги:
           Лихорадка - поджарая баба,
           Костолом - сутулый бродяга...
           В тени стиха-баобаба
           Залегла удавом бумага.
           Под чернильным солнцем услада
           Переваривать антилопу - чувства...
           Баобабы - пасынки сада
           Неувядаемого искусства.
           В их душе притаились пумы,
           Каннибалов жадный поселок,
           Где треплются скальпы-думы
           У божничных свирепых полок,
           Где возмездие варит травы
           Напитывать стрелы ядом,
           И любовь - мальчонка чернявый
           С персиковым сладким задом.

           85





           В тридцать три года норов
           Лобызать, как себя, мальчонка,
           Отныне женщине боров
           Подарит дитя-свиненка.
           И не надобна пупорезка
           Полосатой тигровой самке...
           Песнослословного перелеска
           Не ищите в славянской камке: -
           Питомец деда - Онега
           Отведал Львиного хлеба, -
           Прощайте изба, телега -
           Моя родная потреба!
           Лечу на крыльях самума -
           Коршуна, чье яйцо Россия,
           В персты арабского Юма,
           В огни и флейты степные.
           Свалю у ворот Судана
           Вязанку стихов овинных, -
           Олонецкого баяна
           Возлюбят в шатрах пустынных.
           И девушки-бедуинки
           В Песнослов окунут кувшины...
           Не ищите меня на рынке,
           Где ярятся бесы-машины,
           Где, оскаля шрифтные зубы,
           Взвизгивает газета...
           В зрачках чернокожей Любы
           Заплещет душа поэта...
           И заплачут шишками сосны
           Над моей пропащей могилой...

           86





           Тридцать третий год високосный
           Вздувает ночи ветрило.
           Здравствуй шкипер из преисподней!
           Я - кит с гарпуном в ласту,
           Зову на пир новогодний
           Дьяволицу-красоту.
           Нам любо сосать в обнимку
           Прогорклый собственный хвост,
           Пока и нашу заимку
           Хлестнет пургою погост.

           87





           * * *

           Из избы вытекают межи,
           Русские тракты, Ломоносовы, Ермаки...
           Убежать в половецкие вежи
           От валдайской ямщицкой тоски.
           Журавиная, русская тяга
           С Соловков - на узорный Багдад...
           В Марсельезе, в напеве "Варяга"
           Она дает судьба-виноград.
           Забубенно, разгульно и пьяно,
           Бровь - стрела, степь да ветер в зрачках; -
           Обольщённая Русь, видно рано
           Прозвенел над Печорою Бах!
           Спозаранка знать внук Коловрата
           Аду Негри дарил перстеньком...
           Поседела рязанская хата
           Под стальным ливерпульским лучом.
           Эфиопская черная рожа
           Над родимою пущей взошла.
           Хмура Волга и степь непогожа,
           Где курганы пурга замела.
           Где Светланина треплется лента,
           Окровавленный плата лоскут...
           Грай газетный и щокот конвента
           Славословят с оковами кнут.
           И в глухом руднике Ломоносов,
           Для Европы издевка - Ермак...
           В бубенце и в напеве матросов
           Погибающий стонет Варяг.

           93





           ***

           Запах инбиря и мяты
           От парня с зелеными глазами:
           Какие Припяти и Ефраты
           Протекают в жилах кровями?
           Не закат ли пустыни в мочках,
           Леопарды у водопоя?
           В осиновых терпких почках
           Есть оцет халдейского зноя.
           Есть в плотничьих звонких артелях
           Отгулы арабской стоянки,
           Зареет в лапландских метелях
           Коралловый пляс негритянки.
           Кораллы на ладожской юфти -
           К словесному знать половодью...
           В церквушке узорчатый муфтий
           Рыдает над ветхой триодью. -
           То встреча в родимых бороздах
           Зерна с земляными сосцами.
           У парня в глазницах, как в звездах,
           Ночное, зеленое пламя.
           Как будто в бамбуковых дебрях
           За маткой крадутся тигрята,
           И желчью прозябли на вербах
           Инбирь и чилийская мята.

           97





           ***

           Петухи горланят перед солнцем,
           Пред фазаньим лучом на геранях.
           Над глухим, бревенчатым Олонцем
           Небеса в шамаханских тканях.

           И не верится, что жизнь - обида
           С бесхлебицею и бестишьем,
           Это возводится Семирамида
           Повеленьем солнечным вышним.

           Тяжек молот, косны граниты,
           В окровавленых ризах зодчий...
           Полюбил кумач и бархат рытый,
           Как напев, обугленый рабочий.

           Только б вышить жребий кумачный
           Бирюзой кокандской, смирнским шёлком,
           Чтобы некто чопорно-пиджачный
           Не раставил Громное по полкам.

           98





           Чтобы в снедь глазастым микроскопам
           Не досталась песня, кровь святая...
           В белой горенке у протопопа
           Заливается тальянка злая.

           Кривобоки церковь и лавченки
           Позабыв о купле, Божьих данях...
           Петухи горланят в перегонки
           О фазаньем солнце на геранях.

           99





                                                   

                                                  Четвертый Рим.


                                                      





                                                                             
               8





                                                                              
                                                                                        Сергей Есенин.
               Не хочу быть знаменитым поэтом
               В цилиндре и в лаковых башмаках.
               Предстану миру в песню одетым
               С медвежьим солнцем в зрачках,
               С потемками хвой в бородище,
               Где в случке с рысью рычит лесовик!
               Я сплел из слов, как закат, лаптище
               Баюкать чадо - столетий зык.-
               В заклятой зыбке седые страхи,
               Колдуньи дрёмы, горбун низги...
               Мое лицо - ребенок на плахе,
               Святитель в гостях у бабы-яги.

               9





               А сердце - изба, бревна сцеплены в лапу,
               Там горница - ангелов пир.
               И точат иконы рублевскую вапу.
               Молитв молоко и влюбленности сыр.
               Там тайны чулан, лавка снов и раздумий,
               Но горница сердца лобку не чета:
               О, край золотых сенокосов и гумен!
               О, ткацкая радуг и вёсен лапта!
               К тебе притекают искатели кладов -
               Персты мои - пять забубенных парней,
               И в рыжем полесье, у жил водопадов
               Буравят пласты до алмазных ключей.
               Душа - звездоперый петух на нашесте
               Заслушалась яростных чмоков сверла...
               Стихи-огневища о милой невесте,
               Чьи ядра - два вепря, два лютых орла.

               10





               Не хочу укрывать цилиндром
               Лесного чорта рога!
               Седым кашалотам, зубаткам и выдрам
               Моих океанов и рек берега!
               Есть берег сосцов, знойных ягодиц остров,
               Долина пахов, плоскогорье колен;
               Для галок певучих и раковин пестрых
               Сюда заплывает ватага сирен.
               Но хмурится море колдующей плоти,
               В волнах погребая страстей корабли,
               Под флейту тритона на ляжек болоте
               Полощется леший и духи земли.

               11





               О, плоть - голубые нагорные липы,
               Где в губы цветений вонзились шмели,
               Твои листопады сгребает Архипов
               Граблями лобзаний в стихов кошели!
               Стихов кошели полны липовым медом,
               Подковами радуг, лесными ау...
               Возлюбленный будет возлюблен народом
               За то, что баюкал слезинку мою.
               Возлюбленный - камень, где тысячи граней.
               В их омуте плещет осетр-сатана,
               В змеиной повязке, на серном кабане,
               Блюдет сладострастье обители сна,
               Возлюбленный - жатва на северном поле,
               Где тучка - младенчик в венце гробовом,
               Печаль журавиная русских раздолий,
               Спрядающих травы и звезды крестом.

               12





               Не хочу цилиндром и башмаками
               Затыкать пробоину в барке души!
               Цвету я как луг избяными коньками,
               Улыбкой озер в песнозвонной тиши.
               И верен я зыбке плакучей родимой,
               Могилушке маминой, лику гумна;
               Зато, как щеглята летят серафимы
               К кормушке моей, где любовь и весна.
               Зато на моем песнолиственном дубе
               Бессмертия птица и стая веков,
               Варить Непомерное в черепа срубе
               Сошлись колдуны у заклятых котлов.

               13





               В котлах печень мира и сердца вязига.
               Безумия перец, укроп тишины...
               Как первенец ясный столикая книга
               Лежит на руках у родимой страны.
               В той книге страницы - китовьи затоны,
               На буквенных скалах лебяжий базар,
               И каркают точки - морские вороны,
               Почуя стихов ледовитый пожар.
               В той книге строка - беломорские села
               С бревенчатой сказкою изб и дворов,
               Где темь-медвеженок, и бабы с подола
               Стряхают словесных куниц и бобров.
               Кукует зигзицею Дева-обида
               Над слезкой России (о, камень драгий!..)
               Когда-нибудь хрустнет небесная гнида -
               Рябой полумесяц под ногтем стихий.

               14





               И зуд утолится, по ляжек болотам
               Взойдет чистоты белоснежный ирис,
               Заклятым стихам отдадут словно сотам
               Мед глаз ярославец, вогул и киргиз.

               15





               И сядет ворон на череп Стали -
               Питомец праха, судьбы маяк...
               Затмит ли колоб на звездном сале
               Сосцы ковриги, - башмачный лак?

               18





               Не хочу быть "кобыльим" поэтом,
               Влюбленным в стойло, где хмара и кал!
               Цветет в моих снах геенское лето
               И в лязге строк кандальный Байкал.
               Я вскормлен гумном, соловецким звоном
               Что вьет как напевы гнезда в ушах. -
               Это я плясал перед царским троном
               В крылатой поддёвке и злых сапогах.
               Это я зловещей совою
               Влетел в Романовский дом,
               Чтоб связать возмездье с судьбою
               Неразрывным красным узлом,

               19





               Чтоб метлою пурги сибирской
               Замести истории след...
               Зырянин с душой нумидийской
               Я - родной мужицкий поэт. -
               Черномазой пахоты ухо
               Жаворонковый ловит гром -
               Не с того ль кряжистый Пантюха
               Осеняет себя крестом.
               Не от песни ль пошел в присядку
               Звонкодугий лихой Валдай,
               И забросил в кашную латку
               Многострунный невод Китай.
               На улов таращит Европа
               Окровавленный жадный глаз,
               А в кисе у деда Антропа
               Кудахчет павлиний сказ.

               20





               Анафема, Анафема вам,
               Башмаки с безглазым цилиндром!
               Пожалкую на вас стрижам
               Речным плотицам и выдрам.

               Попечалюсь родной могилке,
               Коту, горшку-замарашке,
               Чтобы дьявольские подпилки
               Не грызли слезинок ляшки.

               21





               Чтоб была как подойник щедра
               Душа молоком словесным. -
               Не станут коврижные недра
               Калачом поджарым и пресным.

               Не будет лаковым Клюев,
               Златорог - задорным кутёнком!
               Легче сгинуть в песках Чарджуев
               С мягкозадым бачей-сартёнком.

               В чай-хане дремать на цыновке,
               В полосатом курдском халате,
               И видеть как звезд подковки
               Ныряют в небесной вате.

               22





               Как верблюдица-полумесяц
               Пьет у Аллы с ладони...
               У мускусных перелесиц
               Замедлят времени кони.

               И сойду я с певчей кобылы,
               Кунак в предвечном ауле...
               Ау, Николенька милый -
               Живых поцелуев улей!

               Ау! Я далеко, далеко...
               Но в срок как жених вернуся,
               Стихи - жемчуга востока
               Сложить пред образом Руси.


               
               К Родине.

               В морозной мгле, как око сычье,
               Луна-дозорщица глядит;
               Какое светлое величье
               В природе мертвенной сквозит.
               Как будто в поле, мглой объятом,
               Для правых подвигов и сил,
               Под сребротканым, снежным платом
               Прекрасный витязь опочил.
               О, кто ты, родина? Старуха?
               Иль властноокая жена?
               Для поэтического слуха
               Ты полнозвучна и ясна.
               Твои черты январь-волшебник
               Туманит вьюгой снеговой,
               И схимник-бор читает требник,
               Как над умершею тобой.
               Но ты вовек неуязвима
               Для смерти яростных зубов,


               Как мать, как женщина, любима
               Семьей отверженных сынов.
               На их любовь в плену угрюмом,
               На воли пламенный недуг
               Ты отвечаешь бора шумом,
               Мерцаньем звезд да свистом вьюг.
               О, изреки: какие боли,
               Ярмо какое изнести,
               Чтоб в тайники твоих раздолий
               Открылись торные пути?
               Чтоб, неизбывная доселе,
               Родная сгинула тоска,
               И легкозвоннее метели,
               Слетала песня с языка?

               (1911)
 
